Одесский форум.Форум Одесса.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Одесский форум.Форум Одесса. » Форум история » СССР и США.Америка издали и в близи.


СССР и США.Америка издали и в близи.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Авторы сборника—советские рабочие, моряки, ученые, в разные годы побывавшие в Соединенных Штатах Америки,— делятся впечатлениями об американской действительности, раскрывают трагические противоречия капиталистического образа жизни.

П. ПЕЕВ, пенсионер
В доме, который не стал моим...

Многодневный путь через Атлантический океан на пароходе «Франция» очень измотал меня. Когда судно пришвартовалось в Нью-Йоркском порту, я не вышел на палубу вместе со всеми пассажирами, а остался лежать пластом в каюте.

За иллюминатором глухо плескалась о борт вода, налетал порывами холодный февральский ветер, и это навевало еще большую тоску. «Что-то ждет меня здесь, в Соединенных Штатах?— думал я.— Ни друзей, ни знакомых...»

Мои грустные размышления были прерваны появлением в каюте двух американцев. Один из них, бесцеремонно осмотрев меня, сказал своему спутнику: «Этого надо отправить обратно. Он чем-то болен». Зная английский язык (как научился об этом дальше будет речь), ответил: «Вы ошибаетесь, вообще я здоров, вот только не переношу морскую качку. Через час-другой отойду...»

Оба американца, оказавшиеся врачами портовой службы, удивились тому, что иммигрант понимает их разговор. Они сразу смягчились. Видимо, благодаря этому мне и не дали, как говорится, от ворот поворот.Пошатываясь, ступил на причал. Голова раскалывалась от боли. С ужасом думал о том, что если бы не знал языка, пришлось бы завтра снова оказаться в океане, возвращаться в Европу голодным и измотанным. А ведь многие из приболевших в пути — ив этом и в многочисленных других рейсах — были отправлены обратно. Грубо и безжалостно. Да, негостеприимно принимает Америка простых людей. Но ладно, не время предаваться унынию, известно же было, в конце концов, с чем столкнешься.

Дело в том, что мой отец в поисках материального благополучия и счастья уже ездил в США. Бедный крестьянин из села Мусина, что в Великотырновском округе в Болгарии, он прослышал: мол, там, за океаном, жизнь совсем иная, можно, если поднатужиться и не жалеть сил, быстро обзавестись капиталом. И потерял покой, ночами не спал, мечтая о благословенном времени, когда, достигнув цели, вернется домой с большой суммой денег и принесет радость в нашу бедную хижину, в которой ютилось шестнадцать душ.

Моя мать, Гина, плакала, слушая отца. Как-то там будет, а пока ей с немощным дедом придется держать на своих плечах семью. Однако слезы матери не остановили отца, слишком уж заманчивым был для него заокеанский «рай».

А мы остались, как и были, в нищете. С двух гектаров земли прокормиться, конечно, не могли. Дедушка пас чужих овец. Меня тоже определили работать по найму у богатого хозяина. Захватив кусок черного хлеба, посыпанного солью и красным перцем, я спешил к отаре. В поле часто вспоминал отца, представлял себе, как он приедет и привезет мне много конфет или еще чего-нибудь сладкого, которое нам, детям бедняков, только снилось.

Долго отец молчал, не откликался. Дедушка объяснял это тем, что он очень занят работой, стремясь побольше заработать для семьи. Мама же представляла себе несчастный случай и убивалась, прижимая нас к груди натруженными крестьянскими руками. «Было горько, а теперь совсем уж невмоготу»,— вздыхала она.

И вдруг отец прислал письмо. Всей большой семьей побежали мы с конвертом к сельскому грамотею, чтобы услышать, что сообщает из-за океана кормилец. Но с первых же строк письма поняли: радоваться нечему. Не одарила деньгами и прочими богатствами Пеева Генова Куцилева американская земля. Просил он, если нужен и дорог нам, одолжить у богача (таких в Болгарии называли чорбаджий) несколько сот левов и выслать ему на обратную дорогу, иначе, как он выразился, и сгниет там.

Что делать? Кинулись дедушка с мамой занимать деньги. И меня прихватили. Вот, мол, трое работников, век будем погашать долг, только не откажите, дайте.

Так и вернулся отец из Соединенных Штатов. Чувствовал он себя очень неловко, понимал, что причинил семье много огорчений, но ведь не от злого умысла, а искренне желая своим детям благополучия.

Тогда, в раннем возрасте, и стал я задумываться: почему так несправедливо в мире? Одни — их горстка — имеют хлеб, мясо, одежд всяких с избытком, им доступны школы, интересные книги, другие лишены самого необходимого для человеческого существования. От негодования сжимались кулаки...

— Вам куда? - вдруг прервал мои воспоминания какой-то мужчина в кожаных перчатках и фуражке с высокой тульей, — Могу подбросить.

Рядом стоял автомобиль, и я понял, что ко мне обращается его владелец.

Вопрос шофера вернул меня к действительности. Давал о себе знать и пронизывающий февральский холод. Зима двадцать четвертого года была в Нью-Йорке лютой. В самом деле — куда мне? Никаких планов заранее я не строил. Обстоятельства вынудили податься в столь далекий край.
Заметив мое смятение, шофер отвернулся и окликнул другого приезжего. По ответу я понял, что он поляк. Торопливо подошел к поляку.

— Вы едете к кому-то из родственников?

— Ниц родственников, — смущенно улыбнулся поляк.— Мам пшияцель в Толидо.

Славянин славянина так или иначе всегда поймет. Попросил поляка взять меня с собой, ехать-то мне все равно куда. Может быть, в Толидо и повезет.

Весь день мы провели в пути. Ехали по штату Огайо. Поразили дороги: асфальт ровнешенький, машина мчится стрелой. Неожиданно — скрип тормозов, остановка. Шофер достает свой кошелек — надо уплатить за проезд по трассе. В дальнейшем пришлось платить за посещение туалета, за воду из колодца. Ни шагу — без центов и долларов...

Машинально ощупывал свой тощий карман. Денежный запас скудный. Сразу надо искать работу, добывать средства к существованию. Работа, ясное дело, не страшила, была бы она. В пути, перемолвившись одним-двумя словами  случайными встречными, уже знал, что нелегко будет найти мало-мальски подходящее место.

Наконец-то мы в Толидо. Прощаемся. Поляк отправляется искать земляков-приятелей, я иду искать гостиницу. Центр города решительно миную, брожу по окраине, где кров над головой стоит дешевле. Вскоре договорился о цене и поселился в «рабочей» гостинице. Хозяин выжимал из своего затрапезного домика и из его обитателей — рабочих окрестных заводов, мастерских, ресторанов — все, что только можно было.

Перезнакомившись с соседями по комнате, попытался через них найти работу. Мне называли адреса, имена владельцев предприятий. Я надевал единственный и потому лучший костюм, поправлял новенькую шляпу, заменившую выброшенный болгарский войлочный крестьянский колпак, и направлялся наниматься.
Надо отдать должное — принимали везде любезно. Любезно смотрели в глаза, улыбались, кланялись. Но — отказывали. Простите, к сожалению, не представляется возможным...

Невольно вспомнился отец. Бедняга-крестьянин пытался здесь разбогатеть. За тридевять земель приехал. А кончилось тем, что еле-еле нашел работу, за которую получал столько, сколько хватило лишь для того, чтобы не умереть с голоду. Не зная языка, он мучился в чужой стране.

Мое положение отличалось лишь тем, что я знал язык. Им овладел в мужской американской гимназии в болгарском городе Самоков, куда поступил в 1918 году, в возрасте двадцати одного года, после возвращения с первой мировой войны.

Находясь в Мусине на каникулах, вступил в социалистическую партию (тесных социалистов). Ненависть к социальному неравенству, к эксплуатации человека человеком, к строю, защищающему интересы богачей, глубоко укоренилась к тому времени в моем сознании. Понял и то (жизнь подсказала!), что для борьбы с эксплуататорами нужны знания, что они помогут в достижении победы. Поэтому стремился учиться. В гимназии вел среди учащихся политическую агитацию.

Припоминаю, пастор гимназии мистер Хасель, расхваливая американскую жизнь, ее условия, дающие-де полный простор таланту, инициативе, духу человека, жестоко обрушивался в проповедях на тех, кто скептически относился к американскому образу жизни, выступал против него, не прислушивался к голосу миссионеров. При этом он с гневом говорил о Ганди, мол, это разбойник и богохульник, и индийский народ проклинает его, горячо поддерживая американских миссионеров в Индии. После занятий в беседах с однокашниками я разоблачал проповеди Хаселя, рассказывал о судьбе отца, побывавшего в Американском «раю», о том, что в самих США негритянский народ подвергается беспощадной эксплуатации. Где уж там «простор человеку»!

Позднее многие из бывших гимназистов, став народными учителями, вместе со мной принимали участие в сентябрьском антифашистском восстании 1923 года в Болгарии. Царское правительство потопило восстание в крови. Его активных участников ожидала суровая кара.

Сначала я скрывался в лесах, затем пробрался через границу. Товарищи собрали мне немного денег, приобрели билет до Гавра, а оттуда — до Нью-Йорка.

Рассчитывал, что знание языка поможет мне как-то устроиться в США. Но вот — везде отказ, деньги на исходе. Как быть?

Услышал, что вроде бы в Детройте, огромном городе поблизости от Толидо, есть клуб болгарских эмигрантов. Решил попытать счастья с помощью земляков.

Приехал в Детройт днем, с трудом разыскал место, где жила болгарская колония. Был очень голоден. Вдруг слышу у ресторана болгарскую речь. Обрадовался, подошел. Оказывается, это хозяин ресторана. Его звали Николай Тодоров.

— О, земляк! — воскликнул он. — Какими судьбами? Небось голоден? Милости прошу, сейчас как раз пора подкрепиться.

«Мир не без добрых людей», — подумал я. Мы поднялись по ступенькам в обеденный зал. Давно я не ел ничего вкусного, да еще родного, болгарского.

Распорядившись, Николай Тодоров подсел ко мне. Он сообщил, что родом из Лесичери, известного в Болгарии городка. О том, что привело меня в США, он не спрашивал, поинтересовался лишь, устроился ли на работу. Но весь мой вид отвечал на его вопрос, и Тодоров, сочувственно окинув взглядом мою крепкую фигуру, предложил:

— Хочешь — возьму. Занятие вполне посильное — мыть посуду.

Я просиял: накокец-то буду иметь заработок, как-то встану здесь на ноги. Тодоров довольно потупил взгляд, мол, как не войти в положение человека.

Вечером зашел в болгарский просветительный клуб. Там познакомился со многими ребятами, моими ровесниками, работавшими на заводах Детройта. Они жили п США уже не первый год. Узнал, что один из них - Цеков — возглавляет в Детройте болгарскую секцию американской компартии. По-дружески встретили меня и коммунисты Георгиев, Благоев, оба холостяки, все свободное время отдававшие подготовке спектаклей, музыкальных вечеров в клубе.

— Давай и ты к нам! — весело воскликнул Георгиев.

— Ты ж только из Болгарии, новые песни, видимо, привез, — добавил Благоев.

Я ответил:

— Да, о новом горе народ и новые песни сложил. Даже я, не поэт, за перо взялся.

Тут Цеков оказался рядом:

— Пеев, это же чудесно, что ты стихи пишешь. У нас болгарская газета издается — «Заря».

Одним словом, земляки, друзья по политическим изглядам, постарались сразу ввести меня в свой круг, согреть вниманием, ободрить. Когда поведал им о предложении Тодорова, не забыв сказать благодарное слово в ого адрес, мои новые знакомые нахмурились. Пока можно потерпеть, объяснили они свою реакцию, на завод тотчас не устроишься, однако Тодоровым особенно не умиляйся, он приехал в США делать деньги и занимается этим небезуспешно, не брезгуя никакими средствами, в частности, наживается на попавших в беду земляках. За оду заставляет работать от темна до темна, и ни копейки деньгами.

К работе в посудомойке приступил я уже без всяких иллюзий. Спустя месяц хозяин перевел меня в официанты, опять же работать приходилось за харчи. Даже серый халат, предохранявший мой единственный костюм,уже довольно потертый, я купил на доллары, одолженные у Цекова.

Однажды вечером в клубе улыбающийся Георгиев сказал:

— Ну, брат, завтра пойдем наниматься!

На заводе «Брике», выпускавшем шатуны для моторов автомобилей Форда, Георгиев подвел меня к заведующему цехом. Тот записал мою фамилию, имя, отчество и сказал:

— Мистер Георгиев, покажете мистеру Пееву, где станок Франка. Он будет его помощником.

И я пошел за Георгиевым. Он подвел меня к толстому рыжеволосому мужчине в комбинезоне. Это был Франк. Мы познакомились. Франк радушно глянул в мою сторону, кивком головы пригласил подойти поближе.

К моему удивлению, свой токарный станок он сразу не включил. Воздев глаза к небу, затем кротко потупившись, Франк зашептал молитву. Закончив молиться, нажал на кнопку, и станок загудел. Снова жестом показал— смотри, смекай. Я сказал, что знаю, что от меня требуется.

— Вы так хорошо говорите по-английски? — удивился Франк.

— В американской гимназии в Болгарии учился,— объяснил.

Франк довольно заметил:

— Видите, какие мы. Везде сеем добро...

На этом наша беседа прервалась. Франк напомнил, что за смену надо обработать 380 шатунов, а в разговорах теряются драгоценные секунды и минуты. Работали молча. Я следил за каждым движением токаря.

Двенадцать часов простоять у станка — нелегко. Голова гудела. После смены вытер паклей руки и поплелся к умывальнику. Франк подошел несколькими минутами позже: он должен был еще помолиться по случаю удачного окончания рабочего дня.Специальностью овладевал со всем прилежанием, и дни, похожие друг на друга, словно близнецы, не казались мне сначала скучными, хоть уставал порядком. Но, освоив токарное ремесло, иногда и по сторонам, как говорится, стал посматривать. Кто трудится рядом? Чем живут эти люди? Хотелось знать. Однако никто не спешил открывать передо мною свою душу, никому и я не был нужен со своими мыслями, радостями или тревогами. С ужасом думал: цех кипит, народу много, а один-одинешенек ты здесь, Петко, как перст. И то же самое мог сказать о себе любой.

В день выдачи заработной платы обратил внимание на то, что мой учитель Франк получил намного большую сумму, чем его коллеги, ничуть не уступавшие ему в мастерстве. Один из обиженных возмутился, прямо высказал заведующему цехом свое недовольство. Франк, услышав это, торопливо скрылся. Заведующий загадочно улыбался. Рабочие, стоявшие поблизости, отвернулись, будто их не касалась боль товарища по цеху.

На следующий день, когда обиженный токарь занял свое место у станка, его вызвали в контору. Франк проводил соседа долгим, пристальным взглядом.

Из конторы сосед не вернулся. Станок его всю смену казался мне мертвецом среди множества шумевших, визжавших, громыхавших агрегатов цеха.

Недели две ходил сам не свой. «Что же это? — не мог смириться я. — Рабочего выгнали за то, что справедливо возмущался, а мы, его товарищи, молчим». После этого молитвы Франка прямо-таки раздражали.

Однажды спросил его:

— Зачем вы бьете поклоны? Что это дает? Может быть, наш хозяин добрее становится?

Франк спокойно, с каким-то сожалением смерил меня взглядом.

— Лучше бы дружно вставать в защиту товарищей, если с ними случается беда, — добавил я.
В ответ услышал:

— Кончаются заготовки, принесите, Петко, и не ждите, чтобы лишний раз напоминали, не отвлекайтесь...

Ничего у меня не получилось, досадовал я, никудышный агитатор. Не имею подхода, напрямик режу правду.Другие события на заводе вскоре заставили забыть о разговоре с Франком. В соседнем цехе молодому, не опытному рабочему отрубило гильотиной руку. О технике безопасности никто не заботился, парня не обучили как следует — и вот результат. Пострадавшего отправили в больницу. Вернулся он на завод с пустым рукавом, изможденным, бледным и подавленным. Несчастный надеялся на то, что ему дадут работу полегче. Куда там! Заведующий цехом даже говорить с ним отказался.

Сердце сжалось, когда увидел у заводских ворот плакавшего калеку. Где он возьмет теперь кусок хлеба? Разве что бесплатным обедом при церкви покормят, предложив потом воздать хвалу всевышнему в молитвах. Обедами тогда церковь в США старалась привлечь многих безработных в свое лоно.

Не давала покоя и судьба другого рабочего, также пострадавшего на заводе «Брике». Именно у церковной столовой он поведал мне свою историю. Упавшим металлическим брусом бедняге раздавило ступню ноги. Отправили его в больницу. За лечение, понятно, надо платить. Вылечиться побыстрее и во что бы то ни стало — эта мысль и сегодня не дает покоя американскому рабочему не просто потому, что любой человек хочет быть здоровым, а прежде всего потому, что в противном случае — катастрофа, разорение, по миру пойдешь. Больной ты в США никому не нужен, лечение требует бешеных денег, а где их взять? Логика подсказывает: ничего не жалей для восстановления здоровья, а значит, ради возможности трудиться, добывать средства к существованию. Американские врачи хорошо уяснили это и извлекают из человеческих бед и надежд доллары. Не миновал сей участи и рабочий с раздавленной ступней. Врач обещал ему полное исцеление и устранение даже следов увечья, пока у того было чем платить за уже ничего не дававшие манипуляции. Когда же деньги иссякли, врач потерял к больному всякий интерес. Хромая, рабочий вернулся на завод. Хозяин, показав на искалеченную ногу, сокрушенно развел руками: мол, разве можешь снова быть грузчиком? И оказался калека у церковной столовой. Теперь, думал я, такая же участь постигнет молодого парня.

Неужели судьбы попавших в беду коллег оставляли равнодушным Франка? Не верилось. Но факт, равнодушно взирал он на происходящее вокруг, довольствуясь подачками хозяев завода. Неприязнь к нему росла. Франк любой ценой держался за свое призрачное счастье. Ценой предательства общих рабочих интересов, ценой прислуживания капиталисту. Плевать ему было на трагедии, разыгрывавшиеся в цехах завода.

До сих пор не могу без боли вспомнить рабочего, грека по национальности, Гочу Горикоса. При первой встрече увидел перед собой преуспевающего, вполне удовлетворенного жизнью человека. Гоча, весело хлопнув меня по плечу, восклицал: «Понимаешь, я словно во сне. Кончилась нищета, которой на родине был сыт по горло. Семья забыла о бедах. Хочешь, поедем на моей машине удить рыбу на озере? Уверяю, вполне приличный автомобиль. И вообще — заглядывай, мы же как-никак земляки, с Балкан. Я обставил комнаты новой мебелью, пианино купил — жена чудесно играет! Виски бутылка найдется. Не будем скучать!»

Стал бывать у Горикосов. Семья очень понравилась. Дружная, жизнерадостная. И материально жила очень неплохо. Конечно, на учете был каждый цент. Ведь Гоча во время нашей первой встречи не сказал, что все в его домике (да и сам домик) взято в рассрочку. Но выплатят долг — все еще прекрасней будет! Так уверял Гоча.

Горикос, с ходу проникшийся уважением к американскому «чуду», давшему этому энергичному труженику столько благ за короткий срок, недовольно морщился, когда я старался открыть ему глаза.

А в погоне за прибылью хозяин совершенствовал производство, менял технологию, широко вводил механизацию. Как следствие надвигалась беда — увольнение рабочих. Но Гоча, ослепленный удачей, не хотел замечать беду. И повестка о сокращении была для него как гром среди ясного неба.

Упорно не веря в то, что произошло, он прибежал ко мне. Франк продолжал работать, даже не оглянулся, словно не заметил появления Гочи.

— Если уж случилось такое, никто ничего не изменит,— сказал я. — Разве трудно хозяину делать то, что ему вздумается, раз мы разобщены, не поддерживаем друг друга?

Но Горикос не терял надежды на то, что его, добросовестного рабочего, хозяин долго не оставит без дела.

Гоча ждал, что я соглашусь с ним, утешу: «Успокойся, дело временное». Однако не мог кривить душой, сказал правду.

Удрученным ушел из цеха уволенный грек. Мы работали до конца смены. Франк помолился. Я не скрыл своей иронической улыбки. Он и ее будто не заметил, как не заметил Гочу. Вежливо, по обыкновению, попрощался.

А на следующее утро меня вызвали в контору. Заведующий цехом молча протянул рабочую карточку — документ, необходимый для предъявления при найме на работу. «Неблагонадежный» — такой была запись, еще не успевшая просохнуть.

Зайдя вечером в болгарский клуб, я сообщил печальную новость Цекозу, Георгиеву и Благоеву.

— Вольнодумство тут даром не проходит, — задумчиво сказал Цеков. — Что ж, ищи другую работу. Правда, нелегко теперь придется.

Пришлось мне и траншеи под фундаменты домов копать, и сбивать ящики для транспортировки кузовов легковых автомобилей, и таскать в литейном цехе завода «Дайдж Бренер» тяжелые опоки. Заработки позволяли лишь еле-еле концы с концами сводить. Никого, кроме друзей по клубу — моих идейных единомышленников, — это обстоятельство, конечно, не волновало. Друзья, как могли, поддерживали, пока искал подходящее место. Но это было не так просто: безработица нарастала, у ворот выстраивались тысячные очереди жаждавших получить работу.

В то время мы много читали и дискутировали о социалистическом строительстве в Советском Союзе. Искренне завидовали советским рабочим, строившим новую жизнь, не знавшим эксплуатации, дискриминации, преследований. Когда прочитали о сельскохозяйственных коммунах, у кого-то возникла мысль создать такую коммуну из числа болгарских эмигрантов и поехать в СССР, организовать там образцовое хозяйство. Ведь все мы были выходцами из крестьянских семей, любили землю, были преданы ей, мечтали о ее плодородии. А цель-то какая! Давать хлеб народу, строящему общество, где все будут равны и счастливы. Все! В ходе дискуссий возникали конкретные предложения. В частности, дельной сочли мысль о том, чтобы для будущей коммуны подготовить в одном из колледжей США своего сельскохозяйственного специалиста с высшим образованием.

Выбор пал на меня. Друзья рассудили так: недавно закончил гимназию, отлично владеет английским языком, молодой член компартии США (меня незадолго до того приняли), идею создания коммуны горячо поддерживает, значит, быть ему студентом колледжа.

Проблема была с деньгами. Обучение в колледжах США платное. Да к тому же — плата высокая. Конечно, если все понемногу скинутся, можно будет выйти из положения, но мне не хотелось прибегать к этому. Решил заработать деньги для поступления в колледж.Я понимал, что устроиться очень не просто, и все же пошел к воротам завода компании «Дженерал моторе». Безработные у ворот стояли толпами. Вскоре догадался по разговорам — группируются по специальностям.

Неожиданно встретил здесь Гочу Горикоса. Весь он как-то потускнел, осунулся, глаза погасли, исчезли привлекавшие в нем живость и жизнерадостность. Гоча смутился, увидев меня. Может быть, вспомнил наши беседы и споры.

— Что нового, Гоча?—ласково обнял я его за плечи.

Горикос с горечью улыбнулся:

— Раньше говорил тебе — приходи в гости, узнаешь, что нового. А сейчас некуда тебя приглашать. Поэтому здесь скажу: погубила меня окончательно рассрочка. Остался без копейки, а тут сроки платежей поджимают. Надеялся, учтут положение, подождут, пока снова буду работать. Аккуратно же рассчитывался всегда. Нет, никто и слушать не пожелал. Из коттеджа выгнали, машину забрали, пианино увезли,.. Я очень любил, когда жена играла...

Но теперь ему не до музыки было. Прокормить бы семью — вот главное.

В калитке заводских ворот между тем появился представитель конторы. За ним — рабочий со столиком и стулом. Представитель сел, облокотился, и начался диалог между подходившими по очереди безработными и им.

— Токарь?

— Нет.

— Слесарь?

— Нет.

Втянув головы в плечи, обездоленные тяжело отходили в сторону. Приближалась наша с Гочей очередь. Лихорадочно соображал, что же делать. Кто-то, приполднилось, обронил здесь фразу: «Им, кажется, тулграйнеры — специалисты по заточке режущего инструмента — нужны».
Ай эм тулграйнер, — уверенно заявил я представителю конторы. И на Гочу указал, мол, и он тоже.

Наниматель указал жестом на калитку заводских ворот.
Ол райт!

Не буду в подробностях рассказывать, как туго нам пришлось в первые дни. К счастью, нашелся рабочий согласившийся показать нам технику заточки , благодаря ему и удержались мы. На третий день, уже предупрежденный, что буду уволен из-за невыполнения заданий, справился с нормой.

Поднакопив немного денег, поехал поступать в коледж в город Лансинг, находящийся в шестидесяти километрах от Детройта. Поскольку все эти деньги пришлось сразу внести в кассу учебного заведения, положение мое оказалось затруднительным. Выручил профессор Стивсет, который дал мне место на животноводческой опытной станции. Ухаживал за коровами, вел записи , за что получал 60 долларов, сумму, явно недостатчную для оплаты жилья и питания, не говоря уже об одежде.

На опытную станцию приходили студенты старших курсов. Однажды заметил — у высокого флегматичного парня на рукаве оторвана пуговица. Предложил ему пришить. По привычке, иголка с ниткой всегда была за бортом пиджака. Парень остался доволен услугой и вдруг поинтересовался:

— А сорочки и брюки ты умеешь гладить?

— Умею, — ответил.

— И постели убирать?

— Все умею.

— Ол райт. Вижу, у тебя нет денег, подытожил студент. — Переходи в мою комнату, мы с тобой найдем общий язык.

В иной обстановке, безусловно, дал бы должную отповедь сынку богатого фермера, не преминувшего и в колледже иметь слугу. Но что поделаешь, имел поручение — овладеть специальностью зоотехника. Это было мое партийное поручение. И ради достижения цели надо было смириться.

К фермерскому сынку приезжали родители, заваливали его различными продуктами. Кое-что и мне доставалось. Я слышал их разговоры, из которых становилось ясно, как эксплуатируют фермер и его жена эмигрантов — украинцев, поляков.

Со временем, уже на старших курсах, мне довелось ездить на практику к фермерам. Тогда еще раз убедился, насколько жестоко эксплуатировали эмигрантов. Шестьдесят коров, при ручном доении, обслуживали два человека, они выхаживали телят, кормили скот. Эти батраки не знали ни минуты отдыха, получали же гроши. Снова и снова вспоминал я своего отца, искавшего счастье в Америке.

Вот, значит, он, подлинный американский образ жизни: полная свобода в эксплуатации, в грабеже тружеников и никакой заботы о нуждах простых людей.

Всем сердцем разделяя гнев и возмущение эксплуатируемых, стремясь помочь им в борьбе за свои права, за достойную жизнь, я написал поэму «Алфа», ряд стихотворений и опубликовал в Детройте в болгарской газете «Заря».

Эй, императоры, короли, заводчики, банкиры,

Вы все палачи, вы вампиры!

Не слышно вам в пышных дворцах и холлах,

Как к детям в трущобы приходит голод.

Вы в небоскребах там, под облаками,

Но мы вас достанем своими руками!—

писал я в одном из стихотворений.

Знал, что не по душе это будет власть имущим. Но не знал, что уже на следующий день мою фамилию занесут в черный список.

В свободное от занятий время, по выходным, я ездил в Детройт, в болгарский клуб. Там однажды познакомился с вдовой болгарского эмигранта — Марией Узуновой, работницей одного из заводов Форда. Она вместе со всеми горячо радовалась успехам Советского Союза в индустриализации страны, в подъеме сельского хозяйства. Смело выступала за равноправие в США женщин с мужчинами, за равную оплату их труда.

Вскоре мы с Марией связали свои судьбы. Ее сын Георгий стал и моим сыном. Поняв из разговоров взрослых, что близится время отъезда в Страну Советов, он жадно читал в газетах буквально все об СССР. Семье помогал тем, что по утрам продавал газету «Детройт тайме», отдавая каждый цент матери.

Наша коммуна уже завершала сборы в далекий путь. Мне и Илиеву поручили закупить на собранные в течение четырех лет деньги тракторы, грузовые автомобили, прицепной сельскохозяйственный инвентарь. Со своим поручением мы справились. Помню, Георгиев, Крачев, Минчев и многие другие пожимали нам руки: им не терпелось побыстрее вырваться отсюда, из холодного жестокого мира эксплуатации и наживы.

Летом сдал в колледже в Лансинге выпускные экзамены. Не успел получить диплом зоотехника и вернуться в Детройт, как на квартире, где жила Мария, появился передо мною мужчина лет тридцати в штатском.

— Вы господин Пеев?

— Я.

— ФБР,— и мужчина, отвернув лацкан пиджака, показал специальный знак.— Следуйте в машину!

Это был арест. На первом же допросе, когда у работника ФБР зашелестели страницы нашей «Зари», я догадался, чему обязан столь пристальным вниманием блюстителей «свободы».

Уточнив мою фамилию, имя и отчество, место рождения и цель приезда в США, агент ФБР ткнул мне в лицо номер «Зари» с поэмой «Алфа»

— Значит, вы сочинили эту дрянь?

— Поэму...

— А это? — агент указал на мою статью.

— Тоже.

— Вы коммунист?

— Я в свободной стране и вправе не отвечать на такой вопрос.

— Мы тебе покажем свободу! — не сдержался агент. — Увести!

Тридцать четыре дня просидел в камере-одиночке. Там как бы подводил итог шести годам, прожитым в Соединенных Штатах.

В этой стране с первого дня и до последнего я наблюдал одну страсть — делать деньги, обогащаться. Ей везде и всюду подчинено все. Закон охраняет изворотливых дельцов, потерявших стыд, честь и совесть в погоне за прибылью. А тем, чьими руками капиталисты приумножают свои богатства, закон «дарует равные возможности». Мол, вы, рабочие, тоже можете, при желании, стать капиталистами, состоятельными людьми. Ведь США — страна свободного предпринимательства. Как это выглядит на самом деле, я показал на примере Гочи Горикоса.

Владельцы заводов и фабрик все делают для того, чтобы разобщить рабочих, вселить в них крайний индивидуализм, ограничить их интересы исключительно бытовыми заботами, чтобы человек как белка в колесе крутился, думая только о долларах, в накоплении их видел высшую радость и смысл жизни.

Именно поэтому капиталистам удавалось легко усмирять и убирать со своего пути недовольных, нещадно эксплуатировать огромные массы людей.

В этом немалую роль играл и подкуп рабочей верхушки (таких, как Франк), которая помогала хозяевам выжимать сверхприбыли.

Борясь с рабочим движением, эксплуататоры не гнушались никакими средствами. В моей памяти свежи воспоминания о расправе с Сакко и Ванцетти, казненными на злектрическом стуле. Мы протестовали, защищая братьев по классу. Собирались на митинги, устраивали манифестации. И каждый раз полиция жестоко разгоняла рабочих, арестовывала ораторов.

Сильный в Америке вершит судьбами страны, судьбами ее граждан — в угоду себе, монополиям. Он угнетает неимущих и слабых, преследует за цвет кожи и политические убеждения — во имя упрочения своего положения, своей власти.

«Будь проклят мир, в котором мне пришлось жить шесть долгих лет!» — думал я, сидя в камере-одиночке. Мысль о том, что есть на свете страна рабочих и крестьян— СССР, прокладывающая человечеству путь к новой, счастливой и достойной жизни, согревала, вселяла бодрость. Скоро, скоро и мы будем трудиться в той благословенной стране.

Однажды руководитель болгарской секции Компартии США в Детройте Цеков добился свидания со мной. Он сообщил, что меня вышлют за пределы США и что в Центральном Комитете Компартии уже позаботились о том, чтобы снабдить меня проездными документами в Советский Союз. Обрадовался, хотя, конечно, очень хотелось ехать в СССР вместе со всеми коммунарами. Поделился этими мыслями с товарищем Цековым.

— Ничего, подождете приезда коммунаров в Москве. Товарищ Василь Коларов уже договорился о том, где вы поселитесь. Вольетесь в коммуну имени Благоева под Полтавой: край сказочный, — ответил Цеков.

Василь Коларов? Да я же с ним встречался в Самокове, в Болгарии, когда учился в гимназии и однажды попал на подпольное совещание революционеров!

— Спасибо! — крепко пожал я руку Цекову.

А спустя несколько дней загремел засов камеры и я оказался на улице. Под конвоем повели к железнодорожному вокзалу.По дороге в последний раз оглядывал улицы Детройта. Люди шли нахмуренные. О причине догадывался: в стране разрастался экономический кризис, сворачивалось производство. За ворота из заводов и фабрик выбрасывались сотни тысяч рабочих. «Что будет с ними и с их семьями?..»— с тревогой думал я.

...Много лет прошло с тех пор. А что изменилось в США? Читаю в газетах о тяжелом экономическом кризисе, поразившем Соединенные Штаты в наши дни, о невиданной по размерам безработице. Миллионы американских рабочих оказались выброшенными за ворота заводов и фабрик. Их семьи в отчаянии. Да, ничего не изменилось. Действуют те же звериные законы. Пороки буржуазного общества не исчезают с годами, наоборот— они проявляются еще более уродливо и зловеще.

Упадок и застой — вот что бросилось в глаза, когда меня в 1929 году доставили в Нью-Йоркский порт.

Замерли у причалов грузовые суда, не шелохнутся стрелы подъемных кранов. У входа в порт — толпы рабочих, которым негде и не к чему приложить свои мозолистые руки.

Полисмен вел меня к пароходу «Виндам», который вечером отходил в Европу. Дул сильный, холодный морской ветер. Время было осеннее. Октябрь. Под ногами шуршали и метались желтые кленовые листья.

Навстречу нам из-за высокого штабеля грузов вышло трое матросов. Они двигались, наклонив головы, чтобы ветер меньше хлестал по лицам, и переговаривались, чем-то раздосадованные. Когда приблизились, я услышал:

— Сколько не имеющих куска хлеба вокруг, а он заставил топить в море пшеницу...

— Что поделаешь, его собственность.

— А совесть-то у него есть?

— Где доллары, там не ищи ее. Главнее для него — цену сохранить.
— До сих пор руки дрожат, ребята. Тяжело сознавать все это.

Страшный Новый Свет покидал я. С тем же чемоданом, с которым приехал сюда. Все его содержимое — книги. В кармане — ни цента.

У трапа парохода незнакомый мужчина попросил у полисмена разрешения передать мне конверт. Полисмен разрешил. Я вскрыл его и увидел билет до Ленинграда. Сердце часто забилось в груди. Еще там лежало тридцать долларов на дорогу и записка: «До свидания, товарищ Пеев. Привет Москве от товарищей из Америки!» Позаботились обо мне товарищи.

В сумерках пароход «Виндам» зажег ходовые огни и вышел в океан. Стоя на палубе, провожал взглядом темный берег, где был сдан полисменом под расписку капитану судна. Теперь — все. Теперь — свободен. И впереди — город Ленина, страна, строящая социализм.

Эти страницы написаны в Болграде, небольшом городе на Одесщине. Все послевоенные годы прожиты здесь. И моя жена, Мария Николаевна, похоронена здесь. Был в этих местах зоотехником, председателем колхоза, директором инкубаторской станции.

Мне часто приходится выступать перед молодежью. Рассказываю юношам и девушкам о том, как сложилась моя жизнь после приезда в Советский Союз.

В Москве осенью двадцать девятого года две недели жил в семье Василя Коларова. Отдохнул. Затем отправился по месту назначения — в сельскохозяйственную коммуну имени Благоева под Полтаву.

Чувства, которые меня охватили, когда начал работать в общественном хозяйстве, трудно передать. Душа трепетала от радости, от сознания, что могу все силы, все знания отдавать на благо народа, для людей, которые все равны и которых ценит общество прежде всего за их самоотверженный труд в социалистическом строительстве.

Атмосфера какая здесь была! Люди чутки и внимательны друг к другу, интересуются и настроением твоим, и здоровьем, и тем, не нужна ли тебе помощь в работе. Все — друзья, братья!

Конечно, разве мог кто-нибудь понять, что творилось со мной. Мне казалось, что попал с холодного полюса на экватор. С радостью отдавал себя работе. Об успехах коммуны в животноводстве вскоре заговорили на всей Полтавщине.

Вот в таком приподнятом настроении прибыл я в Одессу встречать приехавших из США остальных членов нашей коммуны — 28 человек. Успел ведь кое-что сделать за шесть месяцев! В Одесском порту встретил среди коммунаров и семью — жену Марию, сына Георгия.

Хорошо нам жилось и работалось в степи под Полтавой. Но затем Наркомзем СССР счел необходимым направить меня главным специалистом на Краснодарскую опытную станцию. Много пришлось потрудиться для повышения продуктивности животноводства в колхозах и совхозах Северного Кавказа. Творчество в труде — большое дело. Окружали меня замечательные люди. Не раз беседовал с ними и при этом не мог не вспоминать и об американской действительности. «Сравнивайте, товарищи,— говорил я,— гордитесь своей судьбой!»

В годы Великой Отечественной войны был лейтенантом Советской Армии. Прошел тысячи километров фронтовыми дорогами. Посчастливилось освобождать и родную Болгарию.

В родном селе Мусине встретили с объятиями. Там впервые увидел сына Симеона, родившегося уже после моего побега, когда было разгромлено сентябрьское восстание 1923 года.

Симеон, когда вырос, стал комсомольцем, секретарем ячейки. По его инициативе в селе, в условиях монархо-фашистской диктатуры, молодежь поставила пьесу А. Корнейчука «Платон Кречет». Вступил в Болгарскую коммунистическую партию, возглавил в Мусине народное восстание 9 сентября 1944 года.

Как сложилась послевоенная жизнь моих сыновей? Георгий, окончив Мелитопольский институт механизации сельского хозяйства, работал в Татарбунарском районе в МТС, затем председателем колхозов имени Чапаева и имени Димитрова. Был награжден орденом Ленина. Неожиданная тяжелая болезнь оборвала его жизнь.

Симеон тоже получил высшее образование — у себя на родине, в Болгарии. Многие годы он был заместителем министра внешней торговли НРБ. В настоящее время возглавляет торговую миссию НРБ в Германской Демократической Республике.

Замечательные внуки выросли у меня и в Софии, куда я езжу в гости, и в Татарбунарах.

О новостях в нашей семье и своей Родины с гордостью сообщаю в письмах к давним товарищам, которые волей судьбы остались на всю жизнь в США. А нам гордиться есть чем! Подумать только: Советский Союз, который еще в 1950 году производил лишь 30 процентов того количества промышленной продукции, которую производили тогда Соединенные Штаты Америки, сегодня уже производит 80! А по производству стали, чугуна, угля, цемента, пиломатериалов, минеральных удобрений и другой продукции мы вышли на первое место в мире.

Газеты сообщают все новые и новые сведения о серьезной неизлечимой болезни экономики США, всей американской общественной системы. У этой болезни глубокие корни. И вывод из этого только один: нет перспективы, нет будущего у общества, построенного  на эксплуатации человека человеком.

Мне, прожившему шесть лет, образно говоря, в чужом доме, который не стал и не мог стать моим, воочию убедившемуся в звериной сущности мира капитала, испытавшему на себе его бесчеловечные законы, особенно радостно жить в Советской стране, в дружной семье людей поистине свободного, счастливого мира, хозяев своей судьбы, единых в делах и стремлениях, братских чувствах и помыслах.

Хорошо сказал о нашем советском образе жизни армянский поэт Геворг Эмин:

Я так выхожу из своего дома,

Как будто вхожу в свой дом,..

Пожалуй, точнее не выразить чувств, которыми полно и мое сердце.

Отредактировано gogencon (2012-09-06 02:51:11)

0

2

А. МОЛЧАНОВ,

слесарь-сборщик Одесского завода тяжелого краностроения им. Январского восстания

Общество без будущего.

Зарубежные командировки для рабочих «Январки» — дело привычное. Наши знаменитые краны успешно трудятся во многих странах мира. Вот и приходится выезжать туда, чтобы научить людей правильно эксплуатировать их.

Мне же пришлось побывать за рубежом совсем по другому поводу: в составе группы студентов и молодежи я посетил Соединенные Штаты Америки с целью ознакомления с жизнью американских сверстников. Я ведь не только слесарь-сборщик, но и студент вечернего отделения механико-математического факультета Одесского государственного университета имени И. И. Мечникова.

Среди делегатов были парни и девушки из Москвы, Киева, Львова, Иваново, других крупных вузовских центров страны. Из одесситов, кроме меня, в группу входил работник областного штаба студенческих строительных отрядов Валерий Беспалый.

Программа нашего пребывания в США была довольно насыщенной. Предстояло посетить ряд университетов, колледжей, познакомиться с учебой, жизнью, бытом, досугом молодых американцев. Сопровождавшие нас гиды.Аллан Смит и Сарра Пратт старались познакомить нас и с интересными памятными местами. Мы посетили Белый дом, здание ООН, Национальную галерею в Вашингтоне и, конечно же, Эмпайр стейт билдинг—102-этажный нью-йоркский небоскреб, с высоты которого наблюдали огромный город.

Но главным, разумеется, были встречи со студентами, преподавателями, научными работниками. Оживленные диалоги, дискуссии, споры. В процессе полемики мы отчетливо различали, где наши друзья и где недруги, противники, недоброжелатели, К сожалению, их еще немало в Америке.

Следует отметить неподдельный интерес молодого поколения американцев к нашей стране, к нашему образу жизни, о котором у многих из них еще довольно-таки примитивное представление. Причин тому много, однако не о них сейчас речь. Интерес к Советскому Союзу — явление вполне закономерное. Миллионы американцев начинают понимать необратимость процесса разрядки международной напряженности и ту важнейшую роль, которую играют в борьбе за мир добрососедские отношения между нашими великими народами.

Приятно поразила всех нас тяга молодежи к русскому языку. В Джорджтаунском университете, в университете Тафта, в колледже Миддлбэри русский язьж изучают большие группы студентов, причем изучают серьезно и глубоко. В основном эти студенческие группы и принимали нас во всех городах, где нам довелось побывать.

В колледже Миддлбэри в общежитии есть целые комнаты, в которых живут студенты, изучающие русский язык. Они даже дают друг другу клятву: ни одного слова по-английски! Книги, газеты, журналы — все служит одной цели: в совершенстве овладеть русским, главным образом, разговорной речью. Кстати, здесь существует требование: после окончания учебы надо знать не менее трех языков, один из них углубленно.Кафедрой русского языка в колледже руководит профессор Роберт Беккер или, как он себя называет, Борис Борисович. Я несколько дней жил в его доме. Человек этот не однажды посещал Советский Союз. И в семье его все разговаривают по-русски. Часто и подолгу меня расспрашивали о жизни советских людей, о том, чем они увлекаются, как проводят досуг.

Профессор этого же колледжа Сэм Орт не без гордости говорил нам о том, что он одиннадцать раз ездил в СССР. Сэм Орт — он именует себя по-нашему Семеном Семеновичем — пригласил нас присутствовать на одном очень интересном занятии по изучению языка, на так называемых спевках.

Дома у Семена Семеновича время от времени собираются студенты, поют под гитару русские песни. Неплохо у них получается. Слушали мы «Очи черные», «Полюшко-поле», украинскую «Черемшину». Ну и популярную в Америке «Калинку». Тексты песен заранее размножаются, их имеет перед собой каждый, желающий приобщиться к хору под руководством профессора.

Поинтересовались мы учебниками, по которым изучается русский язык. Книги эти, к сожалению, подготовлены неквалифицированными специалистами, в них много путаницы, ошибок. Валерий Беспалый, другие наши делегаты пробовали по ним оказать помощь студентам в переводе текстов, но ничего из этого не получилось. Наши разговорники и словари оказывали куда большую помощь, их расхватывали буквально на ура.

Мы встречали и людей предубежденных, недоверчивых. Иногда слышались вопросы прямо-таки нелепые, смешные, а то и провокационные. В университете Тафта аспирантка Тони Чайон познакомила нас со своими подругами. Одна из них долго рассматривала Валерия Беспалого, можно было подумать, что она увидела в нем знакомого. Валерий не выдержал:

— А мы где-то встречались с вами?
— Да нет, — отвечает девушка. — Вы... не похожи на русских. Ведь русские обычно с бородами.

Мой земляк не растерялся. Остановил двух парней с длинными волосами и с бородами, спрашивает:

— Вы американцы?

— Йес!— послышалось в ответ.

— Вот видите, — улыбнулся Валерий. — Длинные бороды носят и ваши парни...

Раздался дружный смех. Мы смеялись над меткой шуткой нашего товарища, американцы — над своими наивными вопросами.

В Джорджтаунском университете, когда закончилась официальная часть встречи, ко мне подошли несколько девушек и засыпали вопросами явно недружелюбного характера.

— Почему в вашей стране не печатают произведений диссидентов?

Нетрудно было догадаться, кого они имели в виду: политических авантюристов, отщепенцев и литературных спекулянтов, лишенных гражданства СССР за антисоветскую деятельность. Я ответил им:

— В нашей стране публикуются миллионными тиражами книги талантливых мастеров слова, в том числе и американских, например, Теодора Драйзера, Марка Твена, Джека Лондона, многих современных писателей, книги, в которых правдиво показывается жизнь народа, его борьба за лучшее будущее, но печатать грязные пасквили мы не намерены, даже если у вас кое-кто считает подобные «творения» гениальными...

Мой ответ вызвал некоторое замешательство. А когда я спросил, какие книги русских классиков, советских писателей читали девушки, полемический задор у них совсем пропал. Оказалось, не только советских, но и произведений американских писателей они не читали, плохо знакомы с современными литературными течениями в США и, кроме Селинджера, никого не знают.В Америке очень модное слово «свобода». Мы слышали его довольно часто. Здравомыслящие молодые люди прекрасно понимают: в Америке свобода существует для тех, у кого тугой карман. А какими, например, правами пользуется молодой человек, закончивший учебное заведение и получивший определенную специальность? Государство не несет ответственности за его трудоустройство, и он может годами искать работу. Помню, один студент сказал, словно между прочим:

— Трудно в Америке быть молодым...

Мы познакомились с университетом Тафта. Более десяти тысяч студентов, крупный вычислительный центр, ядерный реактор, собственная радиостанция... Студенты гордятся тем, что его закончили бывший президент США Джон Кеннеди, Уинстон Черчилль и многие другие известные политические деятели.

Но меня ни на минуту не оставляла мысль: все, что мы видели, доступно только очень и очень ограниченному кругу молодежи. Ведь стоимость обучения здесь составляет 5—6 тысяч долларов в год.

В остальных учебных заведениях, где мы побывали, положение такое же: в колледже Миддлбэри стоимость обучения где-то четыре тысячи долларов, в Джорджтаунском университете — пять тысяч. Конечно, состоятельная семья может себе позволить послать сына в университет. Ну, а миллионы других американских семей?

Причем, расходы на обучение этим не ограничиваются. Необходимо, допустим, студенту пересдать экзамен— плати 200 долларов. И так на каждом шагу.

Вот почему 40 процентов поступивших в американские вузы не заканчивают их, а студенты из рабочих семей находятся в еще более трудном положении: 80—85 процентов из них не могут закончить полный курс обучения.

К чему иногда приводит такое положение, какие уродливые формы принимает, можно судить хотя бы по одному факту. Профессор Майк Рок из Денверского университета, специализировавшийся на изучении экономических теорий, провел эксперимент: объявил своим студентам, что желающие получить лучшую отметку должны выложить профессору соответственно большую сумму.

Результат ошеломил профессора: никто из студентов не протестовал. Более того, девять десятых из них дружно разорвали свои конспекты и вообще перестали готовиться к экзамену. Как говорится, сделка есть сделка.

А вот когда профессор Рок, собрав две тысячи долларов, раскрыл карты и заявил, что это всего лишь эксперимент с целью проверки моральных качеств и гражданской зрелости его воспитанников, те действительно удивились: о чем говорите, господин профессор, — деньги не пахнут...

Вспоминается разговор, который произошел между Валерием Беспалым и аспиранткой университета Тафта Тони Чайон. Настроена была девушка очень агрессивно: в Америке, мол, где кто захочет, там и учится. И жилье очень легко получить. И даже врачи опытнее. И все это было сказано с вызовом, быстро, напористо. Мол, что вы можете на все это ответить?

Так вот, Валерий преподал ей небольшой урок политической экономии. Он сопоставил пять тысяч долларов в год за обучение в США и бесплатное обучение в нашей стране; 300—400 долларов, которые платят в месяц за жилье американцы, и минимальную квартирную плату у нас. Я уже не говорю о медицинской помощи — операция аппендицита, например, в зависимости от квалификации и престижа врача, обходится в Америке в 600—1000 долларов.

И еще об одном, как сказать, экономическом аспекте наших разговоров с американскими студентами. Среди прочих вопросов интересовались мы, естественно, и тем, во что обходится им питание, как они одеваются. Продуктов в магазинах достаточно. Но стоят они недешево. Нас пытались убедить, что взрослому человеку в США достаточно тратить на питание три доллара в день. Но должен сказать, что это скорее теоретически. Потому что в действительности, как мы поняли, тратить приходится долларов десять, если не отказаться совершенно от мяса.

Студентов Джорджтаунского университета очень интересовало, как это я, рабочий, имею возможность одновременно учиться в университете. Подрабатывать летом, во время каникул, приходится многим нашим американским сверстникам. Но возможности получать образование вечером, без отрыва от производства, у них нет.

Нечего и говорить, что они с восхищением восприняли рассказ о том, что студентам вечернего отделения у нас в стране предоставляется на предприятиях оплачиваемый отпуск на каждую экзаменационную сессию, а также на преддипломную практику и для написания диплома.

Но главное, чему они откровенно завидовали нам, так это возможности работать. Когда мы рассказывали о том, что у нас каждый выпускник вуза обязательно вместе с дипломом получает и назначение, некоторые просто не верили.

Когда я, например, сказал, что жена после окончания техникума работает на Одесском ремонтном заводе старшим техником-технологом, меня сразу же спросили:

- Трудно было устроиться?

Есть только одна проблема, которая, как свидетельствуют сами американские студенты, может соперничать с проблемой работы. Это, как ни странно, личная безопасность молодежи.

Не проходит дня, чтобы не становился известным какой-либо новый акт насилия, грабежа, а то и убийства, и жертвами все чаще становятся молодежь, студенты. Только за 1973—1974 годы количество таких случаев возросло на пятьдесят процентов.Еженедельник «Тайм» приводит, например, такие данные: если в 1969 году в университете Пардью было зарегистрировано около 300 квартирных краж, то в 1973 году — больше тысячи. А в знаменитом университете Тафта, о котором я рассказывал, в том же году произошло 256 ограблений студенческих комнат. Были похищены магнитофоны, транзисторы, деньги, одежда. Существует в США даже такая организация, как «Ассоциация директоров служб безопасности университетов Америки».

В студенческих городках, или, как их здесь называют, кэмпусах, власти создают полицейские участки усиленного типа. И полисменам, которые служат в них, приходится нелегко.

Особые надежды возлагаются здесь на студенческую самооборону. Во многих вузах даже введен специальный предмет: организация самообороны и профилактики преступных действий. В роли преподавателей — опытные сотрудники полиции и ФБР.

Вот что говорится, например, на таких занятиях: «Не гуляйте и не путешествуйте в одиночестве, особенно по вечерам. Лучше это делать вдвоем, еще лучше — в составе большой группы. Каждая студентка должна иметь при себе свисток, издающий резкий звук, и прибегать к его помощи не задумываясь, как только ей покажется, что возникла какая-либо опасность. Лучше десяток раз всполошить ложной тревогой весь кэмпус, нежели хотя бы раз стать жертвой преступного нападения».

Как я уже говорил, все учебные заведения, в которых мы побывали, частные. Исключение составляет колледж Бернарда Баруха. Он существует на средства города Нью-Йорка, и потому в нем имеют возможность учиться представители менее зажиточных слоев населения, в частности негритянского. Сильным влиянием в этом колледже пользуется еврейская община.

Нашей молодежной группе довелось также увидеть в действии хулиганствующих молодчиков из «Лиги защиты евреев». Это случилось как раз в то время, когда мы направлялись на встречу со студентами Барух-колледжа. Нецензурная брань и несколько тухлых яиц, которые полетели в нашу сторону, вызвали у меня и моих друзей чувство глубокого возмущения.

Мы все-таки пошли на встречу со студентами. И, естественно, случай этот был предметом нашего разговора. Многие студенты правильно расценили выходку фашиствующих молодчиков как антисоветскую провокацию.

Во время встреч со студентами США мы интересовались, как проводят молодые американцы свое свободное время. Надо сказать, что они с увлечением организовывают различные кружки, особенно драматические. Сами пишут сценки, скетчи, сами их и разыгрывают.

Любят здесь карнавалы, вечеринки. Так, в Миддлбэри-колледже попали мы на праздник прощания с зимой. Юноши и девушки избирают в это время короля и королеву карнавала. Обычно это студенты, пользующиеся большим авторитетом среди сверстников, и к тому же самые веселые.

Мне понравилось, как организовано физическое воспитание в Миддлбэри-колледже. Здесь каждый студент должен овладеть к концу учебы не менее чем пятью видами спорта. Не обязательно становиться мастером или рекордсменом, но молодые люди должны быть хорошими спортсменами.

Коль уж мы коснулись проблемы отдыха, не могу не сказать еще об одном впечатлении. Американские студенты очень любят музыку. Буквально в каждой комнате общежитий, в которых мы побывали, есть магнитофоны или стереопроигрыватели. Нам было приятно, когда на катке в Миддлбэри выступление фигуристов сопровождалось музыкой Чайковского.

Но в то же время наслушались мы и так называемой поп-музыки. Нас пригласили на концерт, где выступало два приезжих ансамбля — из Нью-Йорка и Бостона. Инструменты ревели на полную мощность. Мелодии — никакой. Только ритм.

Через какие-нибудь полчаса уже ни о чем не думаешь, ничего не чувствуешь — отупение полнейшее. При нас вынесли из зала двух девушек и юношу. Потом уже нам посоветовали:

— А вы заткните уши ватой. Так у нас поступают почти все.

Почему же многие молодые американцы посещают такие концерты? На этот вопрос мне отвечали: мы любим острые ощущения. Зачастую юноши и девушки, даже школьники, с удовольствием смотрят, скажем, фильмы, в которых льется кровь, смакуется насилие, смерть, жестокость. В результате погоня за так называемыми острыми ощущениями приводит многих студентов к наркомании, алкоголизму.

Увлечение острыми ощущениями не такая уже невинная вещь, как это пытается представить буржуазная пресса, а скорее — планомерная, направляемая попытка одурманить подрастающее поколение, отвлечь его от острых социальных проблем, стоящих перед страной.

И вспоминаются слова творца американской конституции Томаса Джефферсона, у монумента которому мы побывали в Вашингтоне: «Общество, обходящее вниманием свою молодежь, рискует оказаться в конечном итоге обществом без будущего»...

В. СЕРДЮК,

профессор, ректор Одесского государственного университета им. И. И. Мечникова

Десять месяцев в Стэнфорде

В течение десяти месяцев я в составе группы советских ученых находился в научной Командировке в США, точнее — в Стэнфордском университете (штат Калифорния).

Занимаясь физикой полупроводников в Одесском университете, я был знаком с трудами американских ученых, работающих в этой области. Их исследования, выполненные с помощью самого современного оборудования и на основе передовой технологии, вызывали глубокий интерес. В частности, меня привлекли научные выводы, изложенные в таких работах, как «Инжекционные токи в диэлектриках» Мюррея Ламперта и Питера Марка, «Основы теории фотопроводимости» Альберта Роуза и другие, в которых шла речь о способности полупроводников изменять электрическое сопротивление под воздействием света. Американские ученые вырабатывали новые представления о физических процессах, осуществляющихся в полупроводниковых кристаллах, давали математическое описание фотопроводимости и весьма доступно излагали свои идеи в научных журналах. Многие их статьи я еще в аспирантские годы переводил на русский язык.
Научным руководителем моей стажировки согласился быть профессор Стэнфордского университета Ричард Бьюб, с которым я еще задолго до личного знакомства вел весьма активную научную переписку.

И вот мы летим в США. К тому времени я защитил кандидатскую диссертацию и работал в университете доцентом кафедры экспериментальной физики.

Пока летели в советском самолете от Москвы до Брюсселя, мы еще не ощущали себя за границей. Но в Брюссельском аэропорту вокруг нас все реже звучала русская речь, и я обратил внимание на независимо держащихся людей, одетых, как правило, в клетчатые пиджаки. Они громко спорили, громко смеялись, жевали резинку и бесцеремонно, где попало, бросали окурки. Это и были американцы.

В самолете бельгийской авиакомпании «Сабена» мое место оказалось рядом с молодой американской четой, возвращавшейся домой из путешествия по Европе. Меня охватило естественное в таких случаях опасение, что если они заговорят со мной по-английски, обнаружится моя языковая несостоятельность. Беседа все-таки завязалась, и мы проговорили почти восемь часов — в течение всего летного времени. Это был для меня первый практический урок английского языка за рубежом и первое непосредственное знакомство с американцами.

Оказалось, что муж заведует рекламным отделом какой-то газеты в Нью-Йорке, а жена служит в магазине. Ее должность можно было квалифицировать так: ходит по другим магазинам, смотрит, что есть лучшего в рекламе, и у своего хозяина старается сделать лучше. Муж прокомментировал с юмором: «Работает шпионом». Попутчики проявили большой интерес ко мне, русскому, много расспрашивали о семье, о стране, много рассказывали сами, дали свой адрес, просили непременно звонить или заходить в гости, если буду в Нью-Йорке.

Яркие впечатления начались еще до приземления самолета. Когда мы подлетали к Нью-Йорку, был вечер. Под крылом самолета, шедшего довольно низко, плясал, переливался бескрайний хоровод огней. Местность в окрестностях Нью-Йорка представляет собой систему сросшихся больших и малых городов. Между этими городами практически не осталось неосвоенного пространства, и поэтому в ночное время все оно выглядит сплошным морем огней. Сверху, с борта самолета, это похоже на гигантскую феерию.

Все или почти все, что довелось мне увидеть и узнать в Америке за десятимесячное в ней пребывание, имеет как бы две стороны — внешнюю и истинную, одну, бросающуюся в глаза с первого взгляда, и другую, открывающуюся потом, при более детальном и близком знакомстве. Не могу сказать этого лишь о простых американцах, большинство которых мне и при первом и при последующих контактах показались радушными, деловыми, честными и непредвзятыми. Но в наибольшей мере мое утверждение относится к так называемому американскому образу жизни, который усиленно и тенденциозно пропагандируется буржуазной прессой, телевидением, радио. Однако какой бы изощренной ни была эта пропаганда, обратная сторона медали всегда становилась очевидной.

В этом смысле не составляет исключения и то феерическое море огней, о котором я говорил. Мне потом не раз доводилось бродить поздними вечерами по улицам Нью-Йорка и Вашингтона, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, и я не забуду того жутковатого ощущения, которое вызывали такие прогулки. Идешь по совершенно пустым, можно сказать, мертвым улицам, на зданиях которых пляшет, мигает, беснуется ослепительная реклама. Для кого? Для чего? Какая-то полуреальная, пугающая пляска в пустоте.

Позже я близко познакомился с одной семьей, живущей в Нью-Йорке, и узнал еще больше, как недружелюбен к человеку этот город-спрут. Квартира, в которой живет семья, имеет большой балкон, но никому не приходит на ум им воспользоваться: наружные стены здания, перила балкона — все покрыто черной копотью. И никакая чистка здесь не поможет — через 2—3 дня все вновь становится черным от сажи.

Прежде чем попасть в Стэнфорд, я два дня провел в Вашингтоне и там также убедился, что и на улицах этого города главное «действующее лицо» — автомобиль, который из блага, дарованного цивилизацией, превратился в настоящий бич нормального человеческого существования. Перенасыщенность города автомобилями делает его похожим на смердящую перегретую машину, которая медленно отравляет и пережевывает все живое железными челюстями.

Мой последующий перелет к месту стажировки, Вашингтон — Сан-Франциско, занял около шести часов, в течение которых познакомился с американским авиасервисом: к услугам пассажиров кино, три программы радио. А как щедры ослепительные улыбки стюардесс! Стоит вам посмотреть на стюардессу, как на ее лице вспыхивает эта самая улыбка и в глазах появляется предупредительный вопрос: «Что вы желаете, сэр?» Но когда я возвращался домой по тому же маршруту обратно, мое мнение об американском сервисе уже не было столь восторженным. Проходила забастовка служащих авиакомпании, и администрации с трудом удавалось организовать несколько рейсов. Кино на борту уже не показывали, обед был скудным, а улыбки стюардесс померкли — девушки выглядели встревоженными и озабоченными.

В Вашингтоне мне сказали, что в аэропорту Сан-Франциско меня встретит представитель университета доктор Купер. Действительно, у выхода я увидел человека лет сорока, к пиджаку которого было приколото нечто вроде почтовой открытки с надписью «Кен Купер». Это был административный руководитель иностранных студентов и аспирантов Стэнфордского университета—человек, который сделал многое, чтобы пребывание на американской земле было для меня максимально удобным, а научная программа — полностью выполненной. Без лишних церемоний доктор Купер хлопнул меня по плечу, сказал «хелло» и уже через минуту называл меня по-приятельски Вик.

По пути в Стэнфорд мы много разговаривали, и у меня начало складываться представление об этом интересном человеке. За десять последующих месяцев я, разумеется, глубже узнал его и даже подружился с ним. Кен Купер образцово выполняет свои служебные функции, все время помнит, что имеет дело с иностранцами, и стремится ненавязчиво подчеркнуть, на какую широкую ногу поставлены научные исследования в мире «свободной инициативы». Короче, порой создавалось впечатление, что забота о престиже своей страны как будто составляет одну из его официальных обязанностей. И все же при расставании, когда кто-то спросил меня, что я расскажу о США по возвращении домой, Купер дал мне полушутливый, полусерьезный совет: «Скажи, что ты увидел много такого, что невозможно понять здравомыслящему человеку».

Путь от Сан-Франциско - это сплошная улица длиною примерно в сорок километров. Она не для пешеходов, а лишь для машин, мчащихся со скоростью 120—130 километров в час.

Университет, где мне предстояло стажироваться, расположен неподалеку от города Пало Альто с населением в пятьдесят тысяч человек. Когда-то этот город сыграл важную роль в осуществлении американского атомного проекта, но ко времени моего приезда, как было видно по всему, атомный бум здесь прошел.

Стэнфордский университет — частное учебное заведение в котором обучается около двадцати тысяч студентов и аспирантов. Примерно десять процентов из них — иностранцы. Плата за обучение довольно высокая, и тот, кто ее вносит, стремится получить от профессоров и преподавателей, что называется, сполна.

Для занятий здесь созданы все условия. Университетский городок, или, как его называют американцы, кэмпус, это система невысоких зданий с крутыми черепичными крышами. Внутри все сделано современно и рационально. Всюду царит культ тишины. Магнитофоны, транзисторы категорически отменены. Студенты занимаются с предельным напряжением, во многих окнах свет горит целые ночи напролет. Порой в такой почти абсолютной ночной тишине вдруг раздается душераздирающий вопль. Это кто-то из «мучеников науки» оторвался на минуту от учебников и «разрядился». И вновь — мертвая тишина.

Как выглядят американские студенты? Одеты, как правило, пестро, но аккуратно — костюмы, свитера, джинсы, белые рубашки, хотя встречаются и экстравагантно-дремучие личности с бородами, в подрезанных брюках с бахромой, в сандалиях на босу ногу. Многие ходят в шортах — жарко. Среди студентов лишь десять — пятнадцать процентов девушек.

Редко кто из американских студентов начинает и оканчивает один и тот же университет. Чаще они поступают на один год или даже на один семестр, а затем уходят в другое учебное заведение, чтобы прослушать там интересующий их специальный курс или поработать с известным профессором. Поэтому в начале каждого учебного года контингент студентов и аспирантов существенно меняется. Чтобы дать им возможность познакомиться друг с другом и с преподавателями, администрация устраивает специальный прием. Сразу же по прибытии в Стэнфорд я попал на такой прием. В нем участвовало 1500 человек.

На зеленой поляне перед домом ректора были вбиты колышки с названиями кафедр. У каждого участника встречи на груди был приколот листок с его фамилией, указанием кафедры и страны, из которой он прибыл.Я был единственным представителем Советского Союза. Двигаясь в толпе, я видел, как многие поворачивались в мою сторону, а один из любопытных даже не удержался от комментария: «Гляди-ка, и коммунист сюда пожаловал!»

Никаких официальных выступлений на приеме не было. Просто все постояли около часа со стаканами в руках, поговорили и разошлись. Тут я впервые и встретился со своим научным руководителем профессором Р. Бьюбом.

За время пребывания в Стэнфорде у меня сложилось, как мне кажется, довольно ясное представление о системе американского высшего образования, о его принципиальных отличиях от нашей высшей школы.

Хороший университет в Америке доступен далеко не каждому молодому человеку. В него поступают только дети состоятельных родителей или немногие лица, пользующиеся льготами. Девушек в университетах мало. Как мне объяснили, получение современной научной профессии для американки бесперспективно, даже если она блестяще окончит университет по физике, химии, психологии или юриспруденции, «сделать карьеру» для нее чрезвычайно трудно, так как никто не воспринимает женщину как перспективного работника. Поэтому ей, как правило, отказывают в получении хорошего места работы под различными благовидными предлогами.

Американки не раз в разговоре со мной выражали откровенную зависть по поводу того, что в Советском Союзе много женщин врачей, учителей, инженеров, ученых. В США женщине прежде всего отведена роль домохозяйки и матери, а это далеко не устраивает тех, кто ощущает в себе природные способности к науке и стремится к творческой деятельности.

Получив диплом, выпускник американского университета или института не получает, как у нас, назначения на работу. Он предоставлен самому себе, сам ищет место, его будущее никого не интересует.Значительная часть американской студенческой молодежи учится как бы ни для чего, без намерения стать тем или иным специалистом. Это племя «вечных студентов» оставляет тягостное впечатление какой-то неприкаянности, бессмысленности действий, отсутствия реальной цели и перспективы.

Насколько я мог заключить, в Стэнфордском университете работает коллектив весьма авторитетных, высококвалифицированных преподавателей и профессоров. Мне хотелось понять», какие принципы определяют их отношение к делу. Тут, по-моему, можно проследить два характера, два стиля деятельности. Много, напористо, с отдачей всех сил и даже с увлечением работают те, перед кем стоит четкая цель, кто поставлен в жесткие временные рамки. Например, так ученый пишет книгу, заключив договор с издателем, так готовятся аспиранты, обязанные к сроку представить рукопись работы, сдать экзамены, Но тот, кто на своей научной стезе уже чего-то достиг, получил ученую степень, имеет должность в университете, — чаще всего утрачивает энтузиазм, втягивается в ежедневную рутину и работает по принципу службистов — «от и до». «Форсировать» себя американские ученые не любят.

Я не видел, чтобы в их среде обсуждались какие-либо личные планы или обязательства. Правда, они непрочь похвастать тем, что их работа «не требует обязательств», что с них никто не спрашивает соблюдения рабочих часов, но за всем этим нетрудно почувствовать и безразличие к делу. Не раз приходилось слышать и такие откровенные признания: «Кому все это нужно?», «Кто будет читать эти мои отчеты?..»

Американский ученый, разумеется, также продукт своего общества со всеми особенностями его морали и психологии. «Делай хорошо то, за что тебе платят. Остальное - от лукавого» — так примерно я мог сформулировать одно из положений этой морали.Я не разделял, но понимал стиль университетской деятельности моего шефа. Понимал еще и потому, что из уст Бьюба слышал рассказ о его научно-служебной карьере. Она вся — в духе законов, господствующих в американском обществе. Бьюб с двадцати пяти до сорокалетнего возраста работал научным сотрудником крупной радиотехнической фирмы «RCA». Интенсивность интеллектуальной эксплуатации там была столь велика, научно-технические идеи требовались от него в таком количестве, что за пятнадцать лет фирма почти опустошила его. Ученый изнемог от бешеного темпа и покинул место в надежде поработать в более спокойной академической среде, получить возможность более широкого общения с людьми. Так он очутился в Стэнфорде. Но и здесь, как мне показалось, ученый не нашел в полной мере того, что искал. Вокруг Бьюба я не заметил атмосферы, достойной его таланта, и, может быть, отчасти поэтому он с течением времени стал все более явственно склоняться к религиозности. Я ежегодно получаю от американского коллеги письма, в которых он по-дружески рассказывает о том, как жил и что проделал за год. И вижу, с какой фатальностью отчаявшийся человек попадает в плен религиозного самосозерцания. Не найдя высокого идеала в окружающем обществе, он устремился в поисках духовной опоры к мифу.

И тогда, в Стэнфорде, и теперь, когда я вспоминаю о своей командировке за океан, невольно возникают сравнения двух систем, двух принципов организации высшей школы и подготовки научных кадров — у них и у нас. При этом сопоставлении особенно видны огромные преимущества советских вузов.

Взять хотя бы наш Одесский государственный университет. За последние десять лет здесь число студентов увеличилось на две тысячи, преподавателей — на 150, научных сотрудников — на 1100. Сегодня в пятнадцати научных учреждениях, входящих в состав университета,разрабатывается более 270 исследовательских тем. Для предприятий страны здесь выполняются заказы общей стоимостью 4 миллиона рублей — в 17 раз больше, чем десять лет назад.

Повышение квалификации преподавателей осуществляется у нас параллельно с преобразованием университета из чисто учебного заведения в учебно-научный центр.

Стэнфорд несколько лет назад так же представлял собой учебно-научный комплекс. Однако не было такого тесного переплетения науки и преподавания, как у нас. Организация научных учреждений при университете преследовала чисто коммерческие цели. Университет получает деньги, строит новые здания на своей территории, дает своих ученых для организации исследований. Однако многие из вновь созданных лабораторий навсегда остаются закрытыми для большинства студентов.

Хочется также подчеркнуть, что обучение и воспитание американского специалиста проходит как бы в своеобразном «вакууме», в атмосфере, полностью освобождающей его от каких-либо общественных обязанностей. Советский вуз готовит не только специалиста, но и гражданина, активного строителя нашего общества. Мы не представляем себе нашего студента замкнутым в академической сфере. Он постоянный участник множества общественных дел. Здесь и художественная самодеятельность, и агитколлективы, и летний трудовой семестр, и культурное шефство над предприятиями, школами, колхозами. А как важно, что деятельность студенческого научного общества теснейшим образом связана у нас с практическими задачами производства, что многие одаренные студенты участвуют в разработке заказов промышленности.

Если в США крупные ученые редко совмещают активную творческую деятельность с организационной или административной работой, то в советском вузе такое совмещение нормально и желательно. Готовясь к встрече с Ричардом Бьюбом, я представлял его стоящим во главе если не научно-исследовательского института, то, по крайней мере, крупной лаборатории. И был удивлен, узнав, что штат его сотрудников не превышает десяти человек, что профессор не входит ни в какие управленческие органы университета.

Размышляя о судьбе Бьюба, невольно сравниваю с ней свой путь в науку.

Когда меня рекомендовали в аспирантуру, наряду с моими научными успехами учитывалась и общественная работа. Я всегда с увлечением занимался комсомольскими делами, был спортсменом, любил и сейчас люблю читать популярные лекции. Одно время руководил выпуском факультетской стенной газеты. Мне нравилось, когда коллектив энтузиастов собирался обсуждать очередной номер, нравился процесс совместного творчества. По-моему, причастность к коллективному труду, вкус к тому, что делается сообща,— это одна из самых примечательных черт советского ученого и советского человека вообще. Так нам легче себя выразить.

В Стэнфорде мне сразу вручили два ключа — от кабинета и от лаборатории, где я должен был заниматься экспериментальной работой. Соседями оказались в основном иностранцы. Все без исключения сотрудники лаборатории и сам руководитель проявили ко мне большой интерес и огромную доброжелательность. Терпеливо, не жалея времени, отвечали на мои многочисленные вопросы.

В первые недели я, естественно, не мог активно общаться с коллегами из-за недостаточного знания английского языка. Меня не покидало ощущение, что дома учил не те слова, которыми пользуются здесь в повседневном обиходе.

Плохое знание быта страны порождало ряд смешных ситуаций. Например, однажды я безуспешно ожидал зеленого сигнала светофора, чтобы перейти улицу, по которой безостановочно мчались автомобили. Наконец увидел, как какой-то студент нажал незаметную кнопку на столбе. Поток автомашин остановился, и мы пересекли улицу. Вообще на первых порах здесь почти все было непонятным: сколько платить в автобусе, как пользоваться междугородным телефоном, как заказывать книги в библиотеке. Те вещи, к которым мы привыкли, как к чему-то само собой разумеющемуся, здесь должны быть «проработаны», переосмыслены заново.

Один американец, сосед по лаборатории, сказал мне:

— Если ты интересуешься психологией американцев, начни знакомство с шоппинга.

«Шоппинг»— непереводимое слово, приблизительно означающее «делание покупок». Психология здесь постигается потому, что обычно продавцы охотно вступают в разговор с покупателем-иностранцем и не только отвечают на его вопросы, но и сами много спрашивают. Однажды продавщица в магазине готового платья спросила меня, из какой я страны. «Из Советского Союза».— «Где это, в Африке?» Лишь когда я употребил другое название — Россия, посыпались восклицания и вопросы. Выяснилось, что отец этой женщины — выходец из Одессы, уехал из России незадолго до революции.

«Шоппинг»— неотъемлемая черта американского образа жизни, изучить логику этого процесса сразу не удается. Обычно американские магазины пустуют. Время от времени в местных газетах появляются объявления о так называемом «сэйле»— дешевой распродаже. Например: «Фирма «Эмпориум» празднует свое 101-летие, и по этому поводу объявляется «великая распродажа». Зачем платить дорого? Приходите к нам, и вы получите за 5 долларов то, за что платили вчера 10!» После таких объявлений в магазине наблюдается кое-какое оживление. Но нетрудно было заметить, что товары получше продавались по прежней цене.В магазинах покупатели бесцеремонно роются в товарах, превращая прилавок в бесформенную груду свитеров, юбок, спортивных костюмов. Продавцы наблюдают за всем этим с завидным спокойствием, лишь время от времени подходят, дождавшись просвета в потоке посетителей для того, чтобы снова навести на прилавке хотя бы подобие порядка. Курящие покупатели, нисколько не смущаясь, бросают окурки прямо на пол. Однако всюду снуют уборщики, как правило, негры, со специальными совками и поддерживают чистоту.

При более близком знакомстве с американцами я понял, что очень трудно составить сколько-нибудь однозначное представление об их национальных чертах. Лишь немногие могут назвать себя «настоящими янки»— похвастать тем, что уже три поколения их семей живут в стране.

Есть ли у американцев то, что мы называем национальной гордостью? Мне трудно ответить на этот вопрос. Я повсюду замечал другое — американец любит гордиться чем угодно, но только «самым-самым». У кого-то в семье самый высокий сын во всей округе. Кто-то построил дом экстравагантной архитектуры — круглый или шестиугольный. Кто-то выиграл в лотерее, и о нем несколько дней говорят все знакомые. Это рождает в душе американца гордость. Нам нетрудно понять ее истинную цену.

Есть немало американцев, которые питают наивную иллюзию относительно своей личной свободы: «Говори, что хочешь. Делай что хочешь». На поверку все оказывается совсем не так. Если человек поступает на новое место работы — пусть это будет даже в противоположном конце страны,— один звонок администратора в осведомительные органы, и об этом человеке дается исчерпывающая справка. В частности, и о том, что он говорит и что думает.

Когда у меня появились первые знакомые, состоялись первые визиты, я смог рассмотреть не только внешность американцев, но и их жилье. Калифорния относится к тем районам США, которые начали интенсивно заселяться лишь в 50-е годы.

Небоскребы как жилье давно уже непопулярны среди американцев, и селиться в них вынуждает лишь необходимость. Преподаватели и научные сотрудники Стэнфорда живут, как правило, в частных домах, находящихся на расстоянии от 10 до 25 километров от места службы.

Внутренние помещения дома отличаются рациональностью планировки и удобством жилья. Американцы любят встроенные шкафы, резные украшения. Было странно видеть современный телевизор с огромным экраном, заключенный в резной ящик, напоминающий крестьянский сундук. Пианино без полировки, чаще с резьбой и подсвечниками.

Кухня в американском доме напоминает кабину истребителя. Множество циферблатов, ручек, никелированных рычагов и шкал. Кухня — это предмет гордости хозяев, и они очень любят водить гостей «на экскурсию» по дому, надолго задерживаясь в кухне.

Такой дом обычно покупают в рассрочку. Если он стоит, к примеру, 20 тысяч долларов (профессор университета в год получает 12—15 тысяч), то обычно вносят сразу 10—15 процентов, а остальную сумму выплачивают в течение 30 лет. Проценты этого займа очень высоки — около пяти годовых, так что через 30 лет общая сумма, которую приходится выплатить за дом, составляет около 45 тысяч долларов.

Мне показывали длинные полосы бумаги с цифрами, отпечатанными вычислительной машиной. Здесь точно зафиксировано, сколько и когда нужно вносить в банк за дом, за вещи, взятые в кредит, различные виды страховок. У меня создалось впечатление, что основная часть зарплаты американца фактически фигурирует лишь на бумаге.Кредит, как и страхование и откладывание денег — «сбережения»,— вообще неотъемлемые элементы существования любой американской семьи. Изощренной системой рассрочек и кредитов торгующие фирмы буквально порабощают американца, затягивают его в невылазные долги. Почти то же происходит со страхованием. Страхуется все и на самые различные суммы — дом, имущество, жизнь, отдельно сердце (самая высокая цена), отдельно глаза, отдельно коренные зубы, отдельно — передние... Важно, чтобы ты так или иначе отдал свои доллары.

Страхование жизни, здоровья для американца не столько традиция, сколько печальная необходимость. Мне рассказывали:

— Если вы доставите в больницу человека с острым приступом аппендицита, когда каждая минута ему может стоить жизни, никто не станет им заниматься, никто не подойдет даже, пока не будет выяснено, насколько он платежеспособен, в каком состоянии его личный счет.

Постоянный страх за завтрашний день заставляет рядового американца при малейшей возможности делать сбережения, заводить долгосрочный накопительный фонд, «фонд безопасности». Оказаться без него страшно.

Американцы искренне удивлялись, узнав, что советские люди не стремятся делать сбережения во что бы то ни стало. Беседуя с теми, кто побывал в СССР, я убедился, что они уже начали понимать: в Советском Союзе люди получают со стороны государства гарантированную защиту от возможных несчастий. Многие американцы с уважением говорили и о бесплатном образовании, и о бесплатном медицинском обслуживании в СССР, а также о развитой сети детских учреждений дошкольного типа.

В семьях американских инженеров, педагогов, врачей, в которых мне довелось побывать, как правило, было много детей. Мне понравилось, что американские дети совсем не дичатся новых людей, очень доверчивы, сразу вступают в разговор, поют песни, если попросишь. Родители уделяют детям много внимания. Как правило, эта забота о детях не переходит в мелочную опеку. Во время прогулок детям предоставляется полная свобода, они могут бегать, где хотят, могут испачкать или разорвать костюм, и все это им сходит с рук без упреков и замечаний. Часто родители сажают за стол маленьких детей вместе со взрослыми. Было приятно наблюдать, как трехлетняя девочка изо всех сил старается по-взрослому управиться с ножом и вилкой. Отец и мать обращаются к ней, как к взрослой, и лишь иногда, как бы мимоходом, помогут за столом.

Для американской семьи весьма сложна проблема надзора за малолетними детьми. Именно потому, что не с кем их оставить, женщина часто вынуждена отказываться от работы.

После обеда американцы любят поговорить на отвлеченные темы, так сказать, пофилософствовать. Разговоры обычно касаются денег, местных новостей. Очень редко обсуждаются служебные дела. Вообще, я заметил, что многие американцы стремятся «отключиться» от служебных забот сразу после того, как покидают свой кабинет или лабораторию. Лишь у немногих дома хранятся книги по специальности и имеется рабочий письменный стол. Дома американцы сидят перед телевизором, а верующие отдают определенное время религии. Они много занимаются личным хозяйством. И не только потому, что им это нравится. Здесь работы по починке водопровода, электричества, канализации, по ремонту дома стоят чрезвычайно дорого. Водопроводчик, приглашенный в частный дом, требует оплаты по 10 долларов за час. Поэтому мне неоднократно приходилось наблюдать, как аспиранты или инженеры из лаборатории, где я работал, самостоятельно оклеивали комнаты обоями, ремонтировали радиоприемники и телевизоры, даже изготовляли мебель.В американских домах мало книг. Обычно это детские книжки с картинками, которые стоят недорого, книги по религии и искусству. Как правило, домашняя библиотека 30—40-летнего преподавателя университета не превышает 200 томов. Следует сказать, что специальные книги — учебники и монографии стоят баснословно дорого — от 15 до 30 долларов.

После того, как я приобрел некоторый разговорный опыт и значительно улучшил свой английский язык, меня часто в личных беседах просили сравнить, так сказать, социальную активность советских и американских людей. Многие американцы недовольны тем, что фактически отстранены от участия в общественной жизни своей страны. Людей угнетает разобщенность, сознание того, что никому нет до них дела, что никому они не нужны, что можно неделями не выходить из дома и никто тобой не поинтересуется. Думаю, что с этим связано такое явление, как распространение религиозности среди американцев вообще и, как это ни удивительно, и среди ученых и инженеров в частности.

Я с изумлением узнал, что многие из моих новых знакомых— религиозные люди, аккуратно посещают церковные богослужения. Мой научный шеф оказался университетским руководителем семинара «Основы христианства». Заседание семинара обычно устраивается в частном доме. Вначале подается обед, а затем руководитель выступает с получасовой лекцией на религиозную тему. На одно из таких «мероприятий» пригласили меня. Примерно половина присутствующих были иностранцы. После лекции состоялось нечто вроде ответов на вопросы. Помню, что представители Нигерии и Индии резко критиковали догмы христианства. Профессор умело «дирижировал» разговором и бдительно следил за временем. В приглашении было четко указано начало и окончание работы семинара. Как только пробило девять часов, хозяйка встала и поблагодарила общество «за участие в работе», выразив уверенность, что знакомство продолжится в следующий раз.

Довелось мне побывать и в церкви, куда меня пригласил товарищ по лаборатории Джордж Блоунт. Если не считать театра, куда американцы выбираются не так уж часто (профессиональных театров мало, и цены на билеты баснословно высоки), церковь, пожалуй, единственное место, направляясь куда они одеваются весьма тщательно.

В церковь направились всей семьей: муж, жена и трое дочерей. Дело было в воскресенье, служба длилась с 9.30 до 12 часов дня. Церковь широкая и низкая, построена в модернистском стиле. Сначала в течение 45 минут в специальной аудитории молодой человек читал лекцию об археологии и ее связи с библией. Как я узнал потом, он радиоинженер и увлекается археологией. После лекции был короткий перерыв, во время которого все стояли на зеленой лужайке перед зданием, наслаждаясь солнцем и бесплатным кофе. Затем все перешли в большой зал, где и состоялась служба. Все молящиеся сидели на железных стульях. Вначале звучал орган, затем хор исполнил несколько гимнов. Пастор в течение получаса читал проповедь.

Я пытался уловить подлинный смысл всего этого, понять, что значит для американца религия, церковь. По-моему, это прежде всего поиск контактов с обществом, стремление избежать хоть в какой-то мере изолированности, разобщенности. Потому-то проповеди, чтение библии почти неизменно сменяются разговорами на мирские темы и обсуждением местных новостей.

Многие американцы посещают церковь не потому, что они глубоко религиозные люди, а лишь затем, чтобы как-то компенсировать чувство своей общественной незначительности. С другой стороны, церковь так или иначе пропагандирует американский образ жизни и попутно, а может быть, и не во вторую очередь, занимается бизнесом. Ведь верующие неизменно несут в церковь свои доллары.

— Церковь — это моя точка опоры и в воспитании дочерей, и в моей любви к жене, и в моей работе над диссертацией,— сказал мне Джордж Блоунт, которому шел тогда 43-й год. После окончания университета он длительное время работал в атомной промышленности. Эта работа не принесла ему ни доходов, ни твердой уверенности в завтрашнем дне. Поэтому он решил уже в зрелом возрасте снова сесть за учебники и поступил в аспирантуру по новой для себя специальности — физике полупроводников. Меня, естественно, удивил такой оборот, и я прямо спросил:

— Чего же ты ищешь?

Оказалось, что после получения ученой степени доктора Джордж, как и многие другие его сверстники, лелеет мечту найти место преподавателя в провинциальном университете, где можно будет спокойно преподавать, не торопясь, заниматься исследовательской работой, а главное, уйти из того мира бизнеса, где требования к ученому и давление на него со стороны нанимателей неуклонно возрастают.

В дальнейшем мне часто приходилось встречать таких людей, добровольно ушедших из известных радиоэлектронных фирм, из программы космических или атомных исследований и нашедших приют в более тихой гавани. В каждом случае причина ухода была одна: трудно выдержать давление администрации, трудно жить в том темпе, который требуется, чтобы преуспевать.

Впрочем, понятие «преуспевать» вообще мало подхоходит к американскому физику, инженеру или другому специалисту в области естественных наук. В Стэнфордском университете рядом с моей лабораторией располагались кабинеты крупных ученых, некоторые из них были лауреатами Нобелевской премии — например, Уильям Шокли — изобретатель транзистора, Шавлов — один из изобретателей лазера. Но этих людей никак нельзя было назвать преуспевающими. Мне терпеливо объясняли, что деньги в Америке нельзя делать работой, деньги делаются только деньгами.

Хотя нет, была встреча с одним «преуспевающим биологом». Все мои визиты в Америке я классифицировал на две категории: где можно снять пиджак и где этого сделать нельзя. В данном случае не возникало даже мысли о такой возможности. Меня и еще одного советского стажера — московского журналиста Вадима Голованова пригласили на вечер в дом бывшей киноактрисы, муж которой называл себя гидробиологом. Перед началом обеда он с большим энтузиазмом рассказывал о проблемах разведения креветок в сравнительно холодных водах Тихого океана у берегов Калифорнии. В этом большом многокомнатном двухэтажном доме слуг не было видно, но во всем чувствовалось, что доход здесь несравненно выше, чем у любого профессора университета. В доме было много антикварных вещей из дерева, бронзы, слоновой кости. Хозяин угощал гостей виски, хозяйка переходила от одной группы к другой, умело поддерживая разговор. Затем хозяин дома сказал, что сейчас он приготовит «стэйк». Все изъявили желание пойти посмотреть: на веранде мы увидели специальный мангал-решетку из прутьев, под которой уже тлели угли. Отдельно было приготовлено сырое мясо. Хозяин умело исполнил ритуал, внес поднос с кусками свежезажаренного мяса в столовую, все чинно стали в очередь и занялись самообслуживанием. Когда я рассказал об этом визите административному руководителю иностранных студентов в университете Кену Куперу, тот с раздражением заметил:

— Пусть он помолчит насчет своих креветок. Это самый беззастенчивый бизнесмен-миллионер, делающий деньги любыми средствами. А то, что ты видел, не более чем спектакль под названием «Что значит преуспевать по-американски».
Во время рождественских каникул я участвовал в экскурсии иностранных студентов и аспирантов на озеро Тахо. Она была организована Межуниверситетским христианским товариществом. Как было сказано в приглашении, цель поездки — изучение библии и проведение рождественских каникул на лоне природы. Руководил поездкой проповедник — человек лет пятидесяти пяти, которого все звали Мэл. В первый же вечер он провел беседу о появлении Иисуса Христа на земле. Здесь мне пришлось активно вступить в спор и отвечать на многочисленные вопросы. В основном они касались этических проблем и того, как их решает коммунистическая мораль. С самого начала я, может быть, несколько самоуверенно заявил, что могу объяснить любые явления без привлечения идеи о боге. Тут-то и посыпались вопросы. Здесь мне помог опыт, который приобрел на родине, активно сотрудничая в обществе «Знание», выступая с лекциями по различным вопросам физики и смежных наук, пригодились основы знаний в области биологии, кибернетики, геологии. Вспоминаю, как все внимательно слушали, когда излагал материалистическую точку зрения на происхождение жизни на Земле. Мне даже задавали вопрос: «Откуда вы все это знаете?»

В американских школах, как и в школах многих других западных стран, ученики выбирают только те предметы, которые они собираются изучать с целью дальнейшей специализации. Эта ранняя специализация позволяет ученикам раньше сосредоточиться на том, что в дальнейшем станет их профессией, но с другой стороны она приводит к тому, что специалисты в одной области оказываются поразительно невежественными в других.

Мне довелось побывать в нескольких американских школах. Однажды меня пригласили на урок русского языка. Преподаватель попросил рассказать ученикам о жизни в СССР по-русски. Потом они задавали мне вопросы, также по-русски. Правда, активными были человек пять,а остальные только слушали, НО, кажется, понимали, о чем идет речь, реагировали на шутки.

После урока биологии мне предложили побеседовать с двумя парнями пятнадцати-шестнадцати лет. Я спросил, почему вода в стволе растения идет вверх. Они недоуменно пожали плечами. Видно, такой вопрос им даже в голову не приходил. Спросил, что они знают о фотосинтезе. Один из них начал было что-то говорить, но учитель поспешил к нему на выручку, сказав, что они будут проходить это лишь через две недели, а пока изучают общие проблемы эволюции.

— Чем отличается человек от обезьяны?— спросил другого ученика.

— Человек намного умнее.

— А почему человек ходит на двух ногах?

— Так намного быстрее...

В этой школе, которая считается одной из лучших в районе, обучается 2100 учеников. Здесь всего один учитель физики и один химик. Зато много учителей литературы и английского языка, а также истории США и по другим гуманитарным предметам. В этом отличном здании химический кабинет был оборудован крайне бедно. Никаких стационарных установок. Единственный механизм на столах — автомат, выдающий промокательную бумагу.

Как сообщил учитель, после запуска первого советского искусственного спутника Земли в Соединенных Штатах Америки начался настоящий образовательный бум. Срочно начали создавать новые учебники по естественным наукам как для средних школ, так и для вузов. Однако в той школе, которую я посетил, лишь десять-двенадцать процентов учеников выбирают для изучения физику и химию, остальные готовят себя к гуманитарным занятиям, так и не узнав элементарных законов физики и математики.

Американцы испытывают неизменный интерес к Советскому Союзу, к его успехам в экономике, науке и культуре, но сплошь и рядом имеют о нас искаженное представление — результат необъективной информации, почерпнутой из буржуазной прессы.

Устаревшие представления о жизни в нашей стране у американцев поддерживают семьи многих русских, переселившихся в США в основном перед революцией. Эти люди — их в Сан-Франциско и его окрестностях около сорока тысяч — живут замкнутой колонией.

Один из американских друзей пригласил меня на именины в русскую семью, и здесь мне довелось встретиться с несколькими бывшими жителями Одессы. Когда я рассказал о нашем городе, глаза этих людей стали влажными. В них была бесконечная тоска по утраченной родине, горечь несбывшихся надежд, безысходность. И на уснувшей окраине Сан-Франциско долго еще звучали печальные русские песни.

В международном клубе Стэнфорда — центре по работе с иностранными учащимися — каждую субботу устраивались вечера, посвященные той или иной стране. Конечно, все стремились показать то лучшее, что у них было. Часто вечера строились в юмористическом духе. Вспоминаю объявление французской делегации: «Луковый суп. Никаких общественных мероприятий».

Однажды здесь состоялся и наш вечер — «Перенесемся в СССР». Я и другой стажер из СССР Вадим Голованов тщательно и долго готовились к нему. Нам хотелось, чтобы американцы получили хотя бы примерное представление о нашей политике, идеологии, быте, морали. Я написал десяток объявлений (с изображением Кремля!) и развесил их на специальных тумбах в университетском лагере. На другой день некоторые из них исчезли. Местная газета опубликовала такое объявление:

«Внимание участников интернациональных встреч завтра будет сфокусировано на советском образе жизни. Стэнфордские студенты и преподаватели перенесутся в Советский Союз благодаря музыке, которая будет звучать в аудитории Динкельшпиль. Цветной фильм «Приключения в Москве», снятый доктором Генри Майером из Редвуд Сити, даст аудитории зрительное дополнение к музыке. После фортепианного концерта русской музыки разнообразные популярные и народные песни будут исполнены двумя стэнфордскими стажерами из СССР Вадимом Головановым и Виктором Сердюком, которые настаивают на том, что они не являются звездами Большого оперного театра. После представления публика перейдет в Интернациональный центр, где будут выставлены фотомонтажи и сувениры из СССР, а также поданы прохладительные напитки. Программа открыта для всех интересующихся».

Нам удалось осуществить все, о чем говорилось в объявлении. Вадим разыскал в Сан-Франциско несколько хороших русских музыкантов, которые согласились выступить на вечере. Были исполнены произведения Рахманинова и Скрябина. В комментариях к фильму, в ответах на вопросы нам удалось развеять немало ложных представлений об СССР. Мы щедро использовали юмор, который всегда подкупает американцев. Например, на экране была показана толпа москвичей, выходящих из метро. Я сказал: «Ваша пропаганда права—все советские люди идут в одном направлении». Замечание было встречено дружным смехом. Одна американка вызвалась испечь к нашему вечеру 250 «русских» пирожков с мясом, которые после концерта были мгновенно съедены зрителями.

Все нас поздравляли с удачной организацией вечера. Пришлось даже краем уха услышать и такую реплику: «Удивительно, как только двое красных смогли все это организовать!»

На этом вечере мы познакомились с профессором математики Стэнфордского университета Джоном Маккарти, который проявляет очень глубокий и искренний интерес ко всему советскому. Профессор с энтузиазмом изучает русский язык, следит за жизнью нашей страны, активно сотрудничает с советскими учеными, занятыми созданием «искусственного интеллекта». В частности, Джон принимал участие в заочном шахматном матче, который вели вычислительные машины СССР и США. Он аргументированно критиковал политику Соединенных Штатов Америки в связи с войной во Вьетнаме, расовые предрассудки в стране.

Большинство американцев, с которыми мне довелось общаться в Стэнфорде, стоит за дальнейшее развитие советско-американских культурных и научных связей. Все больше и больше американцев активно поддерживают принцип мирного сосуществования двух систем, вовлекаются в прогрессивное антимилитаристское движение. Вместе с тем не раз встречались и яростные недоброжелатели, оголтелые противники мирных контактов.

Вспоминаю, например, встречу с одним врачом-орто-дантистом, который пригласил меня сначала посмотреть его оффис, а затем к себе домой — на обед. У нас состоялась беседа, во время которой я воочию столкнулся с тем, что называют «антикоммунизмом». Все, что пишут наши газеты о взглядах реакционных представителей американского общества, не идет ни в какое сравнение с тем, что мне довелось услышать за эти три-четыре часа. Люди такого типа ненавидят саму идею коммунизма. Этот врач, казалось, готов был немедленно пустить в ход водородную бомбу везде, где только узрел бы намеки на коммунизм. До сих пор не могу представить, как такая человеконенавистническая мораль уживается со столь интеллигентной внешностью человека.

Заблуждения некоторых американцев во взглядах на нашу страну подчас граничат с анекдотичностью. Одна американка задала мне, например, такой вопрос: какими преимуществами пользуются коммунисты в СССР. Когда я переспросил, что конкретно имеется в виду, она туманно стала говорить о «специальных магазинах», о которых она будто бы слышала, о специальных школах для воспитания детей коммунистов и т. д.

Но я убедился — в Америке становится все меньше и меньше тех, кто верит злобным басням об СССР. Люди хотят знать правду о нашей стране и так или иначе узнают ее. Особенно большую и глубокую признательность рядовых американцев вызывает миролюбивая внешняя политика нашего государства, борьба советского народа за мир во всем мире. Гневно осуждают они милитаристские круги своей страны, постоянную гонку вооружений.

Так, в городке Редвуд-Сити состоялся массовый митинг протеста против строительства напалмового завода. В митинге участвовало человек 500—600 разнородно одетых людей — от битников до интеллигентов в черных костюмах с галстуками. Вокруг было много полиции, много людей с фото- и кинокамерами. Выступал сенатор Морзе, который говорил о том, что давно пора прекратить позорную войну во Вьетнаме. Публика горячо одобряла его слова аплодисментами и свистом. Демократ Китинг начал свою речь так: «Спасибо вам, друзья, за то, что пришли на наш митинг протеста. Спасибо и вам, агенты ЦРУ и ФБР, за то, что пришли нас фотографировать!» Снова свист, аплодисменты. Затем выступили женщина, у которой сын воевал во Вьетнаме, и парень, объявивший голодовку в знак протеста против производства напалма в их городе.

В Стэнфордской лаборатории вместе со мной работал тридцатипятилетний американец Льюис Миллер, занятый подготовкой диссертации, так сказать, без отрыва от производства. Фирма отпускала его в университет на один день в неделю, и он производил здесь научные исследования в области физики полупроводников. Миллер принимал участие в космических исследованиях, но мечтал после окончания университета уйти на более спокойную работу. Позже я получил от него письмо, в котором Льюис пишет:«Моя государственная лаборатория закрылась. Некоторое время я с группой сотрудников занимался очисткой помещения и оборудования от радиоактивных загрязнений. Когда эта работа была окончена, вынужден был искать другую. Нашел работу в лазерной промышленности. Моей задачей было наладить выращивание новых кристаллов. Однако объем этих работ вскоре значительно сократился. Оказалось, что я слишком хорошо отношусь к своим обязанностям. За короткое время я приготовил столько кристаллов, что их хватило бы на много лет. Однажды в пятницу меня вызвали для обсуждения финансового положения компании и сказали, что, к сожалению, они больше не нуждаются в моих услугах».

Потом Льюис Миллер написал, что нашел место преподавателя в среднем техническом заведении, где он занят лишь три вечера в неделю.

Когда был завершен срок моего пребывания в Соединенных Штатах и я с нетерпением и радостью ожидал самолета в аэропорту Сан-Франциско, проводить меня приехало человек пятнадцать. Здесь были Ричард Бьюб с женой, сотрудники лаборатории, а также те американцы, с которыми мне довелось познакомиться и часто встречаться в университете и за его пределами.

— Ну как, Виктор, что ты расскажешь своим родным и друзьям в Советском Союзе о нашей стране? — спросил меня Кен Купер. — Лучше или хуже Америка, чем ты ее представлял?

— Сложнее, — ответил я.

Мои американские друзья понимающе улыбнулись.

Отредактировано gogencon (2012-09-06 02:38:50)

0

3

А. КОГАН,

инженер-химик

Две поездки в США

Когда-то, очень давно, брат моей матери бежал от нищеты из царской России в Америку. Бежал не в поисках счастья и богатства — просто ради куска хлеба насущного. Да так и остался на чужбине, сохраняя до конца дней своих в душе тоску по родине. Скрывал эту тоску даже от детей, родившихся уже там, в Штатах,— ее им было не понять. Разве что проскальзывала в рассказах печальная нотка, когда вспоминалась Одесса, своеобразный, неповторимый облик ее уютных улиц, теплое и ласковое море. Дети слушали с вежливой заинтересованностью, удивляясь втихомолку, почему это так волнуется отец. Куда больше по душе были им вполне материальные, так сказать, воспоминания матери, баловавшей их по большим праздникам экзотическим и вкусным блюдом, название которого не имело даже аналога в английском языке, — варениками с вишнями...

Так и ушли из жизни дядя и тетя с тоской о давно покинутой родине. Ушли, завещав своим детям найти родственников в Советском Союзе, установить с ними связь.

Мои двоюродные брат и сестра обратились в Международный Красный Крест, и через некоторое время мы получили письмо из США. Завязалась переписка. На мою дочь, изучавшую английский язык, были возложены обязанности, так сказать, основного корреспондента — она писала нашим родным в Америку, переводила нам их письма. А вскоре мы уже принимали в Одессе моего двоюродного брата.

С приятным удивлением убедились, что он, никогда не видевший нашей страны, не бывавший, разумеется, в Одессе, неплохо знаком с ней заочно. В его доме — на почетном месте книги К. Паустовского, В. Катаева, И. Бабеля, Ю. Смолича, изданные на английском языке. Видимо, с годами стали понятней и ближе ему услышанные в детстве рассказы отца и матери.

Прошло еще некоторое время, и я тоже получила приглашение брата провести месяц в кругу родственников.

Необходимые формальности заняли немного времени. Вот когда воочию убеждаешься в том, какие благотворные плоды приносит разрядка международной напряженности, ставшая возможной благодаря последовательной миролюбивой политике Коммунистической партии Советского Союза и Советского правительства. Немыслима была бы такая поездка, скажем, в годы «холодной войны». Менее чем за два года я дважды побывала в США — в 1972 и в 1974 годах. И могу сказать со всей ответственностью — встречи с людьми за рубежом убедили меня в том, что теплее стало на земле. Добрее и общительнее стал мир. Это радует, обнадеживает. И наполняет сердце гордостью за великую нашу страну, за спокойную и дальновидную ее мудрость!

Я не журналистка и не писательница. Тем не менее, что-то заставляет взяться за перо, подытожить впечатления, поделиться множеством мыслей, которые возникли от всего увиденного, услышанного, понятого во время моего пребывания в США. Может быть, впечатления эти несколько хаотичны — что поделаешь! Эти две поездки обрушили на меня, выражаясь современным языком, такой поток информации, что даже сейчас, когда уже минуло немало времени после возвращения, мне очень трудно весь калейдоскоп воспоминаний и чувств выстроить в какой-то строгой последовательности. Я не стремлюсь к глубоким обобщениям, далеко идущим выводам. Да и краткость моего пребывания в Соединенных Штатах не позволяет выносить авторитетные суждения. Но ведь недаром говорят: большое видится и в малом. Возможно, в моих наблюдениях есть что-то интересное. Тем более, что обе поездки были разделены интервалом около двух лет, а это позволило сделать некоторые сравнения...

Первые же минуты пребывания в кругу родных поставили меня перед очень серьезной проблемой — проблемой языка. Я не владею английским, а брат и сестра, родившиеся и выросшие в Соединенных Штатах, естественно, не знают русского. Оставалось единственное средство общения — современный еврейский, так называемый «идиш». Нельзя сказать, что я изъясняюсь на нем свободно, но в пределах какой-то бытовой, повседневной необходимости он мог помочь взаимопониманию, Увы! Ни брат, ни сестра не говорили, практически, на «идиш». Особенные надежды я возлагала на их детей. Ведь в своих письмах родственники неоднократно подчеркивали, что их дети в Америке учатся в еврейской школе. Об этом же говорил брат во время своего визита в СССР. Говорил, если хотите, с вызовом — вот, мол, в США еврейские дети имеют возможность заниматься в еврейской школе. Он часто спрашивал, почему на Украине нет еврейских школ. Мы резонно отвечали — почему тебя не интересует, есть ли на Украине казахские школы? Ведь живут на Украине и казахи. В наших советских республиках дети по желанию родителей обучаются либо на русском, либо на национальном языке данной республики, края, автономной области, где они живут. В Еврейской автономной области есть школы с еврейским языком преподавания. А советским гражданам, живущим в других республиках, краях и областях, вовсе не возбраняется изучать самостоятельно любой язьж нашей Родины. Широко издаются книги на еврейском языке, выходит журнал «Советская Родина» («Советише Геймланд»), в киосках «Союзпечати» свободно продается газета «Зу Гадерех», орган ЦК Коммунистической партии Израиля. Тем не менее американская пропаганда — и радиостанция «Голос Америки», и журнал «Америка» на русском языке, распространяемый в СССР,— упорно делают рекламное ударение на существовании в США еврейских школ, выдавая это за одно из величайших достижений американской демократии...

Что ж, я была готова к тому, что мои племянники будут нашими переводчиками. Каково же было мое недоумение, когда выяснилось — ученики еврейских школ буквально ни слова не могут сказать по-еврейски! И вот тогда-то я узнала, что же представляют собой столь шумно рекламируемые «еврейские» школы.

В Соединенных Штатах Америки издавна повелось, что выходцы из других стран и их последующие поколения селятся, как правило, в определенных районах. В Нью-Йорке есть кварталы, населенные немцами, итальянцами, китайцами, евреями и т. д. Район Грэйднека, где живет мой брат, заселен в основном потомками эмигрантов еврейского происхождения из восточноевропейских стран. Само собой разумеется, что и в здешних школах ученики — дети из еврейских семей. Обучаются они на английском языке, программа школьная ни на йоту не отличается от программы любой из средних школ страны. И, попав на урок, вы вряд ли сумели бы разобраться, чем же «еврейская» школа отличается от «итальянской» или, скажем, «немецкой». Сами дети, кстати, меньше всего думают о том, что они — евреи, считая себя просто американцами. Но... школа — в еврейском квартале, ученики главным образом — из еврейских семей. И соловьями заливаются бойкие пропагандисты американского образа жизни, пуская по свету сказку про «еврейские» школы в США...

Не могу не остановиться еще на одном факте. Общеизвестно, что сионистские круги в США достаточно влиятельны как в политическом, так и в экономическом отношении. Шовинистический угар, густо сдобренный махровой антисоветчиной, явился благоприятнейшей атмосферой для расцвета таких позорных организаций, как печально известная «Лига защиты евреев», возглавляемая отставным раввином и авантюристом Меиром Кахане. Советским людям хорошо известны многочисленные хулиганские выходки молодчиков из этой лиги, пытающихся во что бы то ни стало вбить клин в отношения между нашими двумя государствами. Сторонники Кахане любят публично порассуждать о том, что вот, дескать, они являются выразителями настроений и взглядов всего еврейского населения Соединенных Штатов.

Меня не могла не интересовать правда-— истинное отношение евреев в Америке к Кахане и его компании. Брат неохотно отвечал на мои вопросы. О Кахане же высказался твердо и определенно:

— Это бандит с большой дороги...

Позднее я сумела разобраться и в причинах сдержанности брата, и в сути его категорического определения. «Деятели» из «Лиги защиты евреев», сознавая, что большинство американских евреев относится к ним с плохо скрываемым презрением, не останавливаются ни перед чем, чтобы вымогать у простых людей доллары для своих сомнительных акций, запугивать недовольных и т. д. В ход идут шантаж и анонимные письма, угрозы и избиения. Известны случаи, когда были совершены нападения на детей тех граждан, которые высказывали свое недовольство бесчинствами хулиганов из «Лиги».

Сам Кахане заявил однажды:—Самый лучший аргумент — пластиковая бомба и велосипедная цепь, намотанная на кулак...

Нет, не Меир Кахане и оголтелые шовинисты из его окружения представляют трудовое еврейское население Америки. Это люди без будущего, ибо у поборников лжи и насилия будущего не бывает!..

Из сообщений радио и прессы мы знаем, что западный мир вот уже несколько лет терзает инфляция — рост цен, падение покупательной способности денег, катастрофическое уменьшение занятости. Посетив Америку дважды, я имела возможность воочию, частично даже на своем личном опыте, убедиться в том, что значит инфляция для простого труженика, каковы ее повседневные результаты. Вот несколько простых, обыденных примеров.

И в первую, и во вторую поездку я обменяла некоторое количество советской валюты на доллары — для приобретения сувениров, на транспортные расходы и т. д. Оба раза — и в 1972 и в 1974 годах — эта сумма была одинаковой — 230 долларов. В первый раз мне вполне хватило этих денег, чтобы привезти сувениры. А вот во вторую поездку, побывав вместе со своей американской невесткой во множестве магазинов, убедилась — мне не купить теперь за эту сумму и трети того, что купила я в 1972 году. Причем уже за время моего пребывания цены несколько раз совершали такие головокружительные скачки вверх, что я только диву давалась.

Что ж, женщина в любом уголке мира остается любительницей походить по магазинам, не вижу в этом ничего зазорного. Тел/ более, что, сопровождая жену брата в ее поездках за покупками, в какой-то степени больше понимала заботы и чаяния простого американца.

А уж показать-то сна старалась мне все! И роскошнейшие магазины на Пятой авеню, куда мы обе входили робкими экскурсантами, ибо цены в этих храмах наживы не только не для моей невестки, но и не для миллионов простых американцев. А ведь брат — профессор университета и журналист-международник. Невестка — художник-декоратор. Семья, по американским меркам, вполне благополучная, обеспеченная. Но перед холодно-роскошными прилавками этих магазинов невестка лишь покачивала головой, приговаривая:

— Нот фор ас! (Не для нас!)

Каждой покупке предшествовало длительное раздумье — от одного прилавка мы переходили к другому, возвращались обратно. Искали то, что подешевле. А конечная сумма, потраченная на покупки к обеденному столу, повергала меня буквально в смятение.

Коль заговорила я уже о семье брата, хочу упомянуть одну любопытную деталь. У брата — трое детей. Детских садов, как таковых, в США не существует. И жена должна сидеть дома, смотреть за детьми. В 1972 году невестка не работала — заработков брата вполне хватало. А в 1974-м, едва доведя младшенького до школы, она пошла на работу — в семье профессора стало туговато с деньгами.

Еще больнее ударила инфляция по семье моей сестры, живущей в Филадельфии. В первый свой приезд я жила в основном у нее. Во второй раз для нее уже было слишком накладно хотя бы месяц принимать в своем доме еще одного человека, и я почти все время находилась у брата в Нью-Йорке.

Еще одно последствие инфляции: сыну сестры пришлось прервать обучение в Чикагском университете, где он считался талантливым студентом. Паренек устроился на работу — мать, увы, не может дать ему шесть тысяч долларов, необходимых для окончания последнего курса. Работает, но настроен довольно пессимистически. Парень сдержанный, не жалуется. Однажды, не выдержав, сказал;

— Эх, тетя, трудная это штука — поднакопить деньжат! Все съедает жизнь...

Жалко мне было его — юноша способный, настойчивый, не по годам серьезный. И с гордостью думала о том,что моя дочь окончила вуз. Были свои тревоги — сдача сессий, волновалась вся семья из-за курсовых работ, переживала при защите диплома. Хорошие это волнения! Но разве приходилось мне ломать голову над вопросом, как заплатить за обучение дочери? Девочка училась, а государство еще и стипендию ей платило: учись, не думай о хлебе насущном, набирайся знаний — тебе предстоит стать квалифицированным советским специалистом! Мы привыкли к этому. Мы, согласитесь, даже перестаем как-то обращать на это внимание — обычное дело!.. Как же остро и глубоко понимаешь все преимущества советского образа жизни, столкнувшись лицом к лицу с другим миром, с другим положением человека в этом мире!

Родные принимали меня тепло, искренне, с широким и привычным для нас хлебосольством. И все же я часто чувствовала себя очень и очень неуютно. Посудите сами: вся семья собирается за обеденным столом, и единственная тема разговора — рост цен, трудности быта.

Подается жареный картофель — немедленно горькие сентеции, мол, картофель-то как подорожал. Бифштекс сопровождается непременным сетованием на фантастическую дороговизну мяса... Кусок, простите, в горло не лез.

Конечно, все говорилось не с целью меня обидеть, подчеркнуть обременительность моего гостевания, нет! Просто такие застольные беседы — привычная вещь в Штатах, тема, затрагивающая и остро волнующая всех. Так-то оно так, но каково мне все это было слушать!

Сегодня жизнь американца из средних слоев населения —постоянное лавирование в бурном потоке инфляции. И тут уж хитри, пускайся во все тяжкие. Мне не раз приходилось быть свидетельницей довольно странного занятия, которому предавалась невестка, читая по вечерам газеты. Внимательно просматривая пухлые пачки листов (газеты в США выходят на 65—80 страницах, но читать там почти нечего: 90 процентов их площади отданы рекламе), она время от времени что-то вырезала и прятала в бумажник,

— Что ты делаешь? — поинтересовалась я.

— Как что? Вырезаю объявления о том, что вот в таком-то магазине, на такой-то улице с завтрашнего дня мука или овощи на несколько центов дешевле. Происходит так называемый «он сейл» — распродажа...

— Ну, хорошо, понятно. А зачем же это объявление вырезать?

— Да просто продавцы помалкивают о снижении. А покажешь вырезку из газеты — волей-неволей отпустят по новой цене. Глядишь, какой-то дайм 1 или куотер 2 сэкономлен!(Дайм — 10 центов.Куотер — 25 центов)

Меня поражали размеры семейных закупок продуктов питания. Холодильники забиты колбасой и сыром, всевозможными консервами. Коль уж покупают муку — так пудами, крупу — мешком буквально, сахар — десяток килограммов сразу. Поначалу я удивлялась, к чему все эти запасы? Не голодовка же, и родственники мои — люди с нормальными потребностями.

— Разве ты не понимаешь, что завтра все это может вздорожать? Да и наверняка вздорожает. Нет, уж лучше сегодня подзапастись!

Тягостно это, когда нет уверенности в завтрашнем дне. И мне показалось, что отсутствие этой уверенности — одна из наиболее бросающихся в глаза черт нынешней американской повседневности.

Наученная горьким опытом, собираясь во вторую поездку в Соединенные Штаты Америки, я набрала с собой анальгина. У меня часто побаливают зубы, визитов к зубному врачу, каюсь, боюсь. А о баснословных ценах в Америке на самые ординарные медикаменты уже знала. Вот и во второй поездке зуб подвел — разболелся немилосердно. Само по себе — ох как неприятно. Но моя зубная боль обрела неожиданно совсем иной аспект. Когда невестка увидела мое искривленное лицо и узнала, в чем дело, в доме поднялся настоящий переполох. Я по простоте душевной решила, что так их озаботили мои страдания. Но ошиблась. Родственники уныло обсуждали, какую брешь в их семейном бюджете пробьет столь разорительное мероприятие, как помощь дантиста. И поверьте — им было от чего приуныть. Когда я услыхала, во что обходится простое пломбирование зуба, то пришла в такой ужас, что хотите верьте, хотите нет, но и зуб болеть перестал!.. Как все это удивительно просто получается у нас: заболел зуб, отправился ты к стоматологу, сделали тебе все, что нужно. Просто! И как непросто это там, за океаном! Как сочувствуешь людям, придумавшим невеселую шутку:

— Слыхал, у Джонсона большое горе!

— Кто-то умер?

— Хуже, кто-то заболел...

Мрачный юмор.

Так я познавала на собственном опыте значение примелькавшегося в прессе термина — инфляция.

В Нью-Йорке стояла жара. Влажные испарения океана смешивались с выхлопными газами бесчисленных автомобилей, нескончаемый поток которых не иссякал ни днем, ни ночью. Просто нечем было дышать — центр Нью-Йорка казался раскаленным котлом, полным удушливой влаги. И я от души посочувствовала людям, особенно пожилым, вынужденным жить в этом пекле.

По книгам и цветным фотографиям Нью-Йорк иногда представляется нам этаким городом завтрашнего дня. Действительно, здания центра — красивы, современны; элегантны и знаменитый Эмпайр-стейт, и Рокфеллер-сентр, и, как его называют американцы, — «Утюг». Но не они все-таки определяют лицо этого крупнейшего города с восьмимиллионным населением. И не искрящаяся всем световым великолепием бешеной рекламы лента Бродвея. Один из самых показательных штрихов облика города, к сожалению, грязь. Да, невообразимая грязь, которую на улицах самого большого города страны советский человек и представить не может! Горы мусора возле давно неочищающихся урн, кучи картона, оберточной бумаги, целлофановые пакетики от крекеров, воздушной кукурузы, шкурки бананов, жестянки из-под пива — весь бытовой шлак хрустит, шуршит и путается под ногами на нью-йоркских тротуарах.

У советских людей, побывавших в Москве, Киеве, Ленинграде, Тбилиси, понятие «метро» ассоциируется с чем-то идеально чистым, нарядным, праздничным. Как мне передать отвращение, которое вызывает знаменитая нью-йоркская подземка! Грязные тоннели, закопченные стены станций в потеках и трещинах, разболтанные вагоны, набитые в часы пик так, что невозможно пошевелиться, удушливый и сырой воздух запущенного погреба.

А проезд в метро стоит более 50 центов. Один раз — не из нужды (у брата есть недорогая автомашина), а из праздного любопытства проехалась я подземкой. Больше повторять этот эксперимент уже не хотелось.

Меня очень интересовал знаменитый Гарлем — район негритянского и пуэрториканского населения Нью-Йорка.

Брат долго отговаривал меня от этой поездки — ничего, мол, интересного там нет, да и не совсем это безопасно.

Но я настаивала, и мы отправились туда. Стояла июльская жара. Как уже упоминала, автомобиль брата не из шикарных, установки кондиционированного воздуха в нем нет. Каково же было мое удивление, когда, въехав в район Гарлема, брат наглухо закрыл все окна в машине.

— Да открой же ты окна!— взмолилась я.

— А может, не стоит?— усмехнулся брат.

— Как это не стоит?
Я решительно опустила боковое стекло. И тут же быстро закрутила рычажок стеклоподъемника в обратном направлении. Настоящее зловоние, непереносимое, жуткое, ворвалось в салон автомобиля! Зловоние разлагающихся отбросов, мрачных конурок. Если грязноват, а порою просто грязен весь Нью-Йорк, то здесь казалось, что мы ехали по мусорной свалке. Полуголые, замурзанные детишки копошились в грязи на тротуарах, прямо на мостовой. Чадили какие-то допотопные жаровни, вынесенные на улицу. Здания, казалось, несли на себе следы ожесточенных боев — по стенам змеились трещины, кое-где в окнах вместо стекол была фанера. Попадались обугленные дома с выбитыми окнами — они чернели зловеще и пугающе, пустые в этом мире перенаселенности и скученности. Брат объяснил, что это следы негритянских волнений... Множество праздно слоняющихся по улицам людей — не так-то просто негру найти в Нью-Йорке работу. Очереди возле водозаборных колонок: многие дома не имеют водопровода... А ведь Гарлем практически начинается уже там, где кончается Бродвей —ослепительный и роскошный, символ всего богатства Нью-Йорка.

Долго потом еще меня преследовал запах Гарлема — запах нищеты, запах бед человеческих...

Но есть в Нью-Йорке и очаровательные кварталы. Браг возил меня в район порта —один из немногих уголков, где сохранилась старая архитектура города, где в крохотных тавернах, как и сто лет тому назад, пряно пахнет морем, а девушки в одеждах времен гражданской войны Севера с Югом подают всяческую морскую живность на старинных фаянсовых блюдах.

Исчезает старый Нью-Йорк, сносятся крепкие и добротные дома, придававшие городу неповторимый колорит. Это удручает американцев, они шумно протестуют. Что толку в этих протестах! Земля в городе баснословно дорога, население непрестанно растет. И возникают, словно из-под земли, обезличенные громады — бетонно-стальные, стеклянные, возникают, поглощая былое своеобразие, милое сердцу нью-йоркского старожила. Такова уж сама суть американского образа жизни, что перед всемогущим «выгодно» пасуют самые высокие понятия — красота, искусство, добрая память о прошлом...

Бродвей — средоточие индустрии развлечений, храм Зрелища. Здесь расположено большинство кинотеатров Нью-Йорка, почти все городские театры. Здесь, на Бродвее, я как бы получила привет с Родины — брат повел меня в кинотеатр, где в переполненном зале шел «Броненосец «Потемкин» Сергея Эйзенштейна. Один раз побывала на симфоническом концерте. И все. Дело не в том, что в Нью-Йорке некуда пойти. Просто цены на билеты во всей стране так чудовищно высоки, что было бы неэтично с моей стороны вводить родных в столь ощутимые расходы.

Отводила я душу в картинных галереях, в музеях. Американский народ сумел любовно собрать в своих национальных коллекциях неповторимые богатства. Вообще нужно отметить бережное отношение в США к реликвиям своей и чужой культуры. И мне много раз приходилось убеждаться — простые люди Америки ценят и любят искусство. Это люди с чувством прекрасного, люди добрые и общительные, о встречах с которыми я долго буду хранить добрую память.

...Как я убедилась, для многих американцев характерно относительное безразличие к вопросам политики. Зачастую они просто не могут разобраться в пестром калейдоскопе политических группировок, партийных течений, пропагандистских трюков. Но судьбы мира, а следовательно, и судьбы родной страны, вовсе не безразличны американскому труженику.

Поразительное единодушие всех, с кем приходилось мне встречаться, проявлялось тогда, когда речь заходила о позорном военном участии США в военных конфликтах в Индокитае. Не было человека, который бы не осуждал грязную войну во Вьетнаме, не было семьи, где бы не радовались окончанию этого бессмысленного кровопролития.

В Нью-Йорке мы посетили военное кладбище, где похоронены американские парни, погибшие в джунглях Вьетнама и Камбоджи, на плоскогорьях Лаоса. Женщины в черном, неутешные матери и вдовы, молча сидели у могил. Как остро и близко резануло по сердцу меня их горе! И мне ли, потерявшей столько родных и близких в одной из самых страшных войн современности, не понять их! Но ведь мы защищали свою страну, свою землю. Мы защищали наших детей, наши города и села, наше право жить в мире и спокойствии. Как пояснить американской матери, за что погиб ее сын, ее любовь и надежда, в дельте Меконга, в тысячах миль от родного дома?! Кто убедит ее, что, убивая вьетнамских детей, сжигая рисовые поля и хижины далекого народа, он сражался за Америку?! Я сочувствую твоему горю, американская мать. Но я спрашиваю тебя — за что погиб твой сын? Как ты допустила это? Почему не легла на землю, почему телом своим материнским не преградила путь транспорту, увозившему его на бессмысленную смерть за неправое дело? Почему?!

Я хорошо знаю — и из нашей печати, и от брата, яростно протестовавшего в своих статьях и выступлениях против участия США во вьетнамской войне, что в самом американском обществе большинство было против этой бойни. Оно и победило, это большинство, вынудив правительство прислушаться к голосу разума, голосу всего прогрессивного человечества. Но — не сразу. Был и шовинистический угар, и надежда на легкую победу, и воинственные манифестации. Было! И тяжелой виной ложится это «было» на совесть Америки.

Мне было невыразимо приятно доброжелательное отношение к нашей стране, которое я встречала повсюду. С большим уважением говорят люди в Америке о победе советского народа над фашизмом, не забывают и в тяжелых жертвах, понесенных нашей страной во имя избавления мира от коричневой чумы. Не все американцы знают правду о нашей стране, их вопросы подчас смешны и наивны. Но это еще отголоски «холодной войны». Сегодня пелена лжи спадает с глаз простого американца. И это — одно из величайших знамений нашего времени.

Интересная страна — Америка. Но как же мне хотелось домой, особенно во время второго приезда. И как хорошо было сознавать — я тут в гостях, я тут ненадолго. Меня ждет мой дом, моя Родина...

Самолет развернулся над зеленью подмосковных березовых рощ и плавно пошел на снижение. Еще миг — и заскользили его шасси по бетону взлетно-посадочной полосы аэропорта в Домодедово.

Здравствуй, Отчизна! Моя родная страна!

п. ключко,

заведующий отделом селекции и семеноводства кукурузы Всесоюзного селекционно-генетического института, доктор сельскохозяйственных наук.

Земля золотых и горьких плодов.

Когда Христофор Колумб отправился в свое опасное путешествие, счастливо окончившееся открытием Америки, ему грезились индийские шелка, слоновая кость, сандаловое дерево и прочие богатства. Великому мореплавателю не могло и в голову прийти, что одной из самых ценных его находок на западном полушарии будет... кукурузный початок.

В один из августовских дней быстролет переносил нас через океан из Европы в Монреаль. Мы оживленно обсуждали программу предстоящего знакомства с Новым Светом, и кукуруза занимала не последнее место в наших беседах и планах. Ленинградца Василия Григорьевича Конарева — цитохимика, профессора Всесоюзного института растениеводства имени Н. И. Вавилова, селекционера по кукурузе Павла Павловича Домашнева, кандидата сельскохозяйственных наук из Днепропетровска, и меня интересовали используемые в США методы селекции кукурузы на повышенное содержание белка, биохимической оценки качества зерна.

Ехали мы не как ученики к учителям, хотя кукурузоводами Америки накоплен огромный опыт: кукуруза — исконный продукт этого континента, да и научные исследования по ее селекции в США начали вести очень давно, в конце прошлого века, когда в царской России об этом никто не думал. Советские селекционеры, ученые и практики, также добились выдающихся успехов в создании новых сортов и гибридов кукурузы. Но любого селекционера, какими бы замечательными результатами он ни мог сам похвалиться, всегда интересуют свойства сортов, выведенных в других природных условиях. В общем, нам было что перенять у американских коллег и было челл с ними поделиться. Деловые контакты в науке всегда обоюдно полезнь! Благодаря потеплению отношений между СССР и США год от года развивается взаимовыгодное научное сотрудничество между нашими странами. Так, в области селекции и семеноводства кукурузы крепнут наши научные связи с семеноводческой фирмой «Пионер», одним из владельцев которой является известный в нашей стране бизнесмен Росвел Гарет.

Впервые он побывал во Всесоюзном селекционно-генетическом институте, где я работаю, еще в 1955 году и увез на американский континент семена высокопродуктивного сорта кукурузы нашей селекции Одесская 10, который затем был использован в США в качестве исходного материала для создания новых высокоурожайных гибридов. В последующие годы в нашей стране проводилось широкое государственное сортоиспытание многих американских гибридов кукурузы.

Новый импульс советско-американскому сотрудничеству в области селекции и семеноводства кукурузы и сорго дал приезд в 1974 году в нашу страну, в том числе и в наш институт в Одессе, владельцев компании «Пионер» Гарета, Кристала и ведущего ученого-селекционера этой фирмы Брауна.

Во время осмотра опытных посевов кукурузы на полях Всесоюзного селекционно-генетического института американские специалисты дали высокую оценку итогам
селекционной работы нашего научного учреждения. Особенно им понравились выведенные институтом в последние годы новые высокоурожайные простые гибриды кукурузы Орбита и Новинка, которые уже рекомендованы для широкого хозяйственного использования в различных областях нашей страны.

По договоренности руководства фирмы «Пионер» с Министерством сельского хозяйства СССР во многих научных учреждениях и на сортоиспытательных участках нашей страны проводилось изучение 78 новых гибридов кукурузы компании «Пионер». Селекционеры нашей страны и Америки постоянно обмениваются научными публикациями, письменными консультациями и семенами новых форм кукурузы.

Нам предстояло провести в США ровно месяц — с 13 августа по 13 сентября. Удачней время выбрать трудно: примерно в этот период происходит дозревание кукурузных початков.

В столице Соединенных Штатов мы нанесли визит в Министерство земледелия, где неплохо владеющие русским языком служащие познакомили нас с маршрутом и программой путешествия по стране. Нам была предоставлена возможность пересечь ее по всему протяжению так называемого «корн-белт» — «кукурузного пояса» Америки.

Начался наш путь с Белтсвилла, крупнейшего государственного научно-исследовательского центра, занимающегося растениеводством и селекцией. В этом солидном учреждении работал доктор Джордж Спрег, книги которого хорошо известны специалистам сельского хозяйства в Советском Союзе. В его руках была сосредоточена большая власть: он координировал селекционные программы по кукурузе, решал, в каком направлении будут развиваться, насколько щедро субсидироваться исследования по селекции во всех научных учреждениях страны, но только государственных.Я не случайно сделал эту оговорку. 90—95 процентов научных работ по созданию новых гибридов в США — поле деятельности частных фирм. Ученые же Министерства земледелия в последнее время больше занимаются чисто теоретическими изысканиями.

В Белтсвилле и в других научных учреждениях Америки, которые нам довелось посетить, специалисту есть на что посмотреть: широчайший размах работ, их высокая эффективность, прекрасно подобранный контингент энергичных, квалифицированных, опытных ученых. В научном мире США часто с гордостью повторяют, что на долю их страны приходится значительная часть открытий, совершаемых в мире. Из этого делают вывод о каком-то особо благоприятном для науки климате, создавшемся в Америке, что якобы частное предпринимательство дает широчайший простор способностям каждого. При этом умалчивается о том, что в американских колледжах, лабораториях трудятся англичане и немцы, японцы и скандинавы, итальянцы и австрийцы. Соединенные Штаты, расширяя свою экономическую экспансию, по сути покупают специалистов в других капиталистических государствах, в развивающихся странах «третьего мира». Такая же политика стала орудием конкурентной борьбы между фирмами внутри США.

Ученые, с которыми нам приходилось встречаться, принадлежали к высокооплачиваемой элите. Профессор, преподаватель в США материально обеспечен... пока есть работа. Призрак безработицы страшит американского ученого не меньше, чем слесаря-сборщика фордовских заводов или докера из Балтимора. В 1971 году здесь на имели работы 65 тысяч ученых и инженеров, а два года назад ее искал каждый четвертый химик в стране.

Очередным пунктом нашего следования был университет Пардью в штате Индиана. Это известное учебное заведение. Из его стен вышли несколько американских космонавтов, о чем с гордостью сообщает мемориальная доска. Но не менее знаменит университет тем, что в нем работают генетик Нельсон и биохимик Мертц, которые открыли в 1963 году биохимическое действие генов «Опейк-2» и «Флаури-2», вдвое повышающих содержание в зерне кукурузы ценной дефицитной аминокислоты, лизина, в результате чего увеличивается на 20—25% питательная ценность зерна.

Мы познакомились с сельскохозяйственным колледжем университета, опытной станцией, которая славится достижениями в области селекции кукурузы. К тому же нам очень повезло: как раз в это время в столице штата городе Индианаполисе проходила выставка, на которой можно было осмотреть последние достижения сельскохозяйственной техники.

Мы побывали еще в трех университетах Америки: Иллинойском, Айовском и Миннесотском. Пожалуй, большая часть из того, что мы видели в их лабораториях и на опытных станциях, представляет интерес только для специалистов. Мне же хочется рассказать о тех наблюдениях, которые дают представление о жизни американцев.

В Америке мы часто общались со студентами. Несмотря на каникулы, многие из них не разъехались по домам — работали на опытных участках и на полях близлежащих ферм. Не только желание укрепить свои практические навыки или «приобрести трудовые мозоли» движет ими. Для многих это единственная возможность удержаться в учебном заведении.

Дело в том, что плата, которую нужно внести за обучение в университете, колеблется от 3 до 6 тысяч долларов. Далеко не каждая семья может выделить такую сумму из своего бюджета. Именно по этой причине из десяти студентов четверо, как правило, не дотягивают до последнего курса.

Мы не раз задавали своим американским коллегам вопрос: «Может ли учиться в вашем университете сын рабочего?» Ответ всегда звучал одинаково:— Может... если у него есть деньги.

Это «если» включает многое. Если отец — рабочий высокой квалификации, если он откладывает деньги с самого дня рождения сына или дочери, если в его семье никто серьезно не болел и расходы на врачей и лекарства не исчерпали его сбережений, если... Трудно детям рабочих попасть в университет. Но попасть мало, нужно его еще закончить. А это удается только 15—20 процентам поступивших юношей и девушек из рабочих семей.

Вот почему летом многие студенты, из тех, кого не ждут отцовские виллы и собственная яхта во Флориде или Калифорнии, разделяют судьбу «мокрых спин» — так называют здесь сезонных сельскохозяйственных рабочих.

Судьба студента-сезонника незавидна. Заработок его не гарантирован. Сегодня он нужен хозяину четыре часа, завтра — всего два, а послезавтра может и вовсе не понадобиться. Плату он получает почасово. При таких заработках сбережений не сделаешь. Для наглядности скажу, что обед в студенческой столовой в дни нашего пребывания в США стоил примерно два с половиной доллара. Завтрак — доллар восемьдесят центов. Сейчас цены подскочили вдвое. Павел Павлович Домашнев недавно вновь побывал в Соединенных Штатах и, сравнивая нынешний уровень жизни американцев с нашими прежними впечатлениями, привел такой пример:

— Помните, мы заказывали «стэйк» 1 за три с половиной доллара? Теперь он стоит семь с половиной.

Резкие контрасты, вопиющие противоречия встречаются на каждом шагу. Мы уважаем трудолюбие американцев, их высокие научно-технические достижения, национальную культуру и добрые обычаи. Но наряду с этим советскому человеку особенно отчетливо видна природа многих явлений в повседневной жизни США, которые напоминают ему, что он находится в капиталистическом государстве, где весь уклад жизни общества построен на эксплуатации человека человеком.

Казалось бы, в этой высокоразвитой стране есть многое, чтобы создать условия для счастливой жизни всех граждан — огромные природные ресурсы, передовая наука и техника, мощная промышленность, современное сельское хозяйство, энергичные грамотные люди... Но капитализм не может существовать иначе, как опираясь на глубочайшую несправедливость, на ограбление большинства меньшинством. Социальное неравенство — одновременно его порождение и питательная среда.

В американской «Декларации независимости», принятой двести лет назад, записаны слова: «Все люди сотворены равными». Эти слова уже тогда не смущали богатых плантаторов, эксплуатировавших рабов на хлопковых полях или торговавший ими. Сегодня две трети безработных в США — латиноамериканцы и негры, в их семьях вдвое выше детская смертность. У них было вдвое больше шансов попасть на войну во Вьетнам. Ровно половина молодых американцев, погибших в этой кровавой бойне,— сыновья бедняков-иммигрантов.

Иногда на улицах городов США мы видели в дорогих машинах и негров, и латиноамериканцев. Есть среди них предприниматели, зажиточные торговцы, политические деятели. Но это исключение, а не правило. Исключение, поднимаемое на щит правыми газетами, радеющими о том, как бы получше приукрасить пресловутую «американскую демократию». Но хорошо оплачиваемому оркестру буржуазной пропаганды трудно обмануть тех, кто ежедневно испытывает на себе тяготы расовой дискриминации. Мы видели обнесенные строительными заборами сожженные дома в бедных кварталах — память о негритянских волнениях 1968 года. Глядя на обугленные руины, мы понимали: пламя спряталось, но не погасло.. Пасынки Америки продолжают борьбу за свои права.

Познакомились мы и с жизнью фермеров США.В американских журналах рекламируются образцовые фермы, где почти все производственные процессы механизированы, машины помогают фермеру успешно справляться, иногда в одиночку, с довольно большим хозяйством. Насколько реклама соответствует действительности? Этот вопрос мы задавали себе, отправляясь в путешествие вдоль «кукурузного пояса». Места эти так названы не случайно. Шестьдесят процентов земли здесь занято плантациями кукурузы. Их можно было бы с полным основанием назвать также «поясом плодородия»— климат здесь благоприятствует фермерскому труду. В год выпадает до тысячи миллиметров осадков. Наши хлеборобы выращивают кукурузу в куда более сложных условиях.

Но жизнь в «поясе плодородия» не для всех американских фермеров стала полной чашей. Фермер фермеру рознь, и социальные контрасты в сельской местности проявляются, пожалуй, не меньше, чем в городе.

Есть разница между фермером, имеющим 30 гектаров земли, и Дэйвом Гаретом, на ферме которого мы побывали,— владельцем четырех тысяч гектаров, да еще 2200 голов крупного рогатого скота. А ведь этот богатый фермер — бедняк по сравнению, скажем, с сельскохозяйственной корпорацией «Теннеко», капитал которой оценивается в 4,3 миллиарда долларов и которая в «табели о рангах» капиталов занимает 34-е место — не так уж плохо в стране рокфеллеров, морганов, фордов, мелонов, дюпонов и прочих толстосумов!

Здесь, у Дэйва Гарета — сына известного предпринимателя Гарета, владельца сельскохозяйственной фирмы «Пионер»,— мы увидели именно такое хозяйство, какое рекламируют журналисты. Но они не пишут, что здесь высокую производительность труда получают не только путем механизации, но и потогонным режимом работы. Летом десять часов в день без отдыха, без передышки — в поле, зимой — в коровнике: иначе не заработаешь на существование.На американских заводах, скажем, на предприятиях по калибровке семян кукурузы и сорго, принадлежащих Гарсту-старшему и его сыновьям,— изнуряющий, подтачивающий здоровье ритм работы считается нормой. Здесь труженик выматывается больше, но здесь и плата выше. Наемный же работник в сельском хозяйстве получает, на первый взгляд, хотя и не маленькую сумму, но если учесть, что за двухкомнатную квартиру он должен платить половину своего заработка, да еще прибавить налоги, можно представить, сколько ему остается на жизнь.

Мелкие земельные собственники живут, конечно, лучше наемных работников, но и у них много своих трудных проблем. По недавним статистическим данным, доходы фермеров за последнее время несколько поднялись, но зато небывалого уровня достигла и их задолженность по закладным. Закладывать фермы заставляет бешеная конкуренция. Не каждый земельный собственник может позволить себе постоянно обновлять оборудование, закупать в большом количестве удобрения, ядохимикаты, семена новых сортов. Один за другим не выдерживают фермеры борьбы и «сходят с дистанции». Проезжая по дорогам США, часто можно видеть уютные, не старые еще домики с наглухо заколоченными окнами — их хозяева разорились, а землю купил более крепко стоящий на ногах сосед или проглотил крупный хищник вроде «Теннеко». За последние тридцать лет такая судьба постигла половину американских фермеров.

Сам уклад фермерской жизни имеет немало теневых сторон. Особенно бросаются они в глаза советскому человеку, который не мыслит себя вне коллектива. У американского фермера есть благоустроенный дом, автомобиль, телевизор. Но его жизнь напоминает существование отшельника. Фермы разбросаны на большом расстоянии одна от другой, в гости не сходишь. Возить в школу детей приходится за десятки километров, получить врачебную помощь в некоторых сельских районах очень трудно.Фермерское хозяйство — не натуральное. Поэтому за продуктами приходится ездить в город и запасаться ими на неделю. Предприимчивые промышленники многие пищевые продукты изготовляют с расчетом на долгий срок хранения. Например, «хлеб для фермеров» не черствеет неделями. Но, увы, по виду он больше напоминает губку или вату и невкусный. Пища просто набита химикатами. Недаром, скажем, в 21 стране запрещено употребление мороженого мяса, производимого в США,— известно его низкое качество.

В стране «равных возможностей» в конкурентной борьбе мелких землевладельцев с крупными сельскохозяйственными фирмами — «бегемотами», как их называют,— государство стоит на стороне силы и денег. В 1972 году правительство заявило, что фермеры больше не будут получать ссуды на ирригацию, повышение плодородия почвы, борьбу с загрязнением среды. Зато агробизнес получает огромные дотации — за счет налогов с трудящихся, в том числе с тех же мелких фермеров. К сожалению, общей линии в защите фермерами своих интересов нет, очевидно, мешает традиционная разобщенность, индивидуалистская психология мелкого собственника.

Эта психология очень ярко проявляется в развешанных тут и там табличках с неприветливыми надписями: «Частное владение. Вход воспрещен».

Как-то нас пригласил к себе один профессор-химик из Миннесотского университета. После коктейля хозяин с гордостью показывал нам свой дом и с особенным удовольствием — ружья и трех охотничьих собак.

— Скажите, а где вы охотитесь?— спросили мы.

Он сокрушенно развел руками, а потом не очень уверенно сказал:

— У меня есть друг... так вот он приглашал лленя поохотиться на своей земле...

Возвращаясь из гостей в тот вечер, я вспоминал наших институтских охотников, которые перед началом сезона до хрипоты спорят, в какие места лучше ехать на зайца, в какие — на уток...

Это не единственная причина, по которой загородные прогулки в США противопоказаны. После наступления сумерек не только парки, пригороды, но и улицы американских городов пустынны — желание подышать вечерним воздухом может стоить в лучшем случае кошелька, в худшем — жизни.

Как-то среди бела дня в Нью-Йорке на Бродвее мы были свидетелями сцены, для нас необычной, но у прохожих вызвавшей лишь легкое любопытство и почти не нарушившей деловитого ритма уличного движения.

В потоке машин раздался визг тормозов, три автомобиля прижали к тротуару четвертый, заставили его остановиться. Из автомобилей выскочили полицейские, под прицелами пистолетов выволокли сидевших в остановленной машине, заставили лечь вниз лицом на капот и тут же стали извлекать из их карманов оружие. Потом, надев на арестованных наручники, повезли в участок. Как мы потом узнали, на наших глазах арестовали участников одной из многочисленных группок гангстеров. А гангстеров здесь много. Они даже объединены в мощный синдикат преступности «Коза ностра» («Наше дело»). Гангстеры руководствуются собственными законами, сами вершат суд и расправу, и, как правило, все сходит им с рук.

В США, как утверждает статистика, у граждан на.руках находится 200 миллионов единиц огнестрельного оружия. Каждые 13 секунд в США покупают пистолет или револьвер. Вооружены даже дети! Стоит ли удивляться после этого разгулу преступности. Но это лишь следствие, а причина — все тот же капиталистический образ жизни, один из негласных принципов которого — деньги оправдывают все, даже преступление.

Магазинные кражи, ограбления касс и таксистов совершают в основном те, кого толкает на это нищета.Бедняками же переполнены и тюрьмы. Крупных гангстеров, чей «доход» исчисляется сотнями тысяч долларов, в тюрьму сажают неохотно. Их фотографии, отчеты об их «съездах», семейную хронику публикуют в газетах, да и о самих преступлениях пишут с оттенком восхищения.

Но есть и еще одна категория преступников — финансовых. Промышленники укрывают от налогов миллионы, грабя государство так же беззастенчиво, как трудящихся своих предприятий. Но они — хозяева жизни в Америке, и суд не для них. Достаточно сказать, что за восемьдесят лет существования так называемого закона Шермана, предусматривающего тюремное заключение за финансовые злоупотребления, на скамье подсудимых побывали... всего три крупных бизнесмена.

Можно назвать, пожалуй, и еще один «стимул» роста преступности — «трупомания» американского кино и телевидения. Мы с Павлом Павловичем Домашневым перед началом одного фильма держали пари: сколько будет в нем застреленных, задушенных, утопленных или сброшенных в пропасть. После двух-трех таких фильмов включать телевизор уже не хочется.

Кино в США все больше перестает быть искусством, превращается в своего рода «упаковку» для рекламы. Самым бесцеремонным образом рекламные объявления врываются в фильмы, передаваемые по телевидению. Ну хотя бы так. На экране — нежный поцелуй. Вдруг героя и героиню сменяет другая целующаяся пара — теперь уже из рекламного ролика. Девушка чихает, юноша морщится и отворачивается от нее. «Пользуйтесь новым патентованным средством от насморка — и вас будут любить»— слышит ошалевший телезритель и снова возвращается к героям прерванной картины.

Реклама в США поработила все отрасли культуры. Известная фигуристка Пегги Флеминг выполняет изящные пируэты на льду... участвуя в рекламной программе, организованной фирмой, выпускающей мыло. Популярны певец, закончив выступление, выкрикивает рекламные тексты. Любым путем залланить покупателя — этим озабочены и крупные фирмы, и владельцы мелких лавочек. В американские магазины мы заходили с опаской: не успеешь опомниться, как тебя попытаются убедить купить совершенно ненужную вещь.

«Эксплуатация потреблением»—- так называют в США продуманную и изощренную систему выкачивания денег у трудящихся в магазинах и торговых фирмах. Американца на каждом шагу уверяют, что истинное счастье заключается в новом автомобиле, новом телевизоре, новой соковыжималке. «Ты только тогда человек, когда можешь покупать!»—- внушают ему.

Но американец не спешит в магазин: с деньгами у него туговато...

Мы встречали в Соединенных Штатах Америки людей доброжелательных, дружелюбных и таких, которые за внешним равнодушием скрывают враждебность и недоверие. Но главное, что показали эти встречи: у советских людей и американцев есть почва для мирных деловых контактов, а барьер недоверия, созданный буржуазной пропагандой, с каждым днем становится все более непрочным.

Отредактировано gogencon (2012-09-05 07:15:24)

0

4

Г. БРУНЬКОВСКИЙ,

главный инженер теплохода «Зоринск»

Там,где кончается Миссисипи.
Наш теплоход, доставлявший марганцевую руду для одной из фирм Нового Орлеана, только поднимался вверх по Миссисипи, а уже ощущалось дыхание большого города. Из высоких труб тянулись к облакам белые струйки дыма, сквозь утренний туман вырисовывались корпуса заводов, бензохранилищ, стоявших у причалов кораблей.

Проходит еще не более часа, и перед нами предстает Новый Орлеан. Здесь сосредоточено много предприятий — металлургических, деревообрабатывающих, сахароварения, легкой и пищевой промышленности, построены большие зернохранилища. Порт считается вторым по величине после нью-йоркского. Отсюда пролегают морские дороги в страны Центральной и Южной Америки, Африки, в Австралию и Новую Зеландию. А Миссисипи практически связывает город и штат Луизиану со всем югом страны.Америки одобряют разрядку международной напряженности, установление добрососедских отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки и принимают советских моряков с открытой душой,

В порту трудятся французы, испанцы, шотландцы, датчане, итальянцы, негры. Последние держатся особняком. Они не вступают первыми в беседу, молчаливы, сдержанны, но достаточно с ними заговорить, как тотчас обступают, дружески улыбаются.

Деление на «черных» и «белых» заметно уже здесь, в порту: как нам рассказывали, негры, например, выполняют работы, которые им оплачиваются по более низким расценкам, чем та же работа, выполненная белыми.

— Наши прадеды,— говорил нам пожилой негр с улицы Шартр,— добились ликвидации рабства, но мы и сегодня остаемся людьми второго сорта. Хотя нас и не продают, как в былые времена, но первыми выталкивают за заводские ворота в случае сокращения, последними принимают на работу.

Различные формы дискриминации и эксплуатации негров не только сохранились, но и стали особенно изощренными. Доходы негров вдвое ниже, чем в среднем по стране, смертность — в два раза выше, их принуждают работать за самую низкую плату и на самых тяжелых работах. Уровень безработицы среди негров в два-три раза выше средней цифры по стране. Если бы неграм платили равную с белыми зарплату, то прибыль предпринимателей уменьшилась бы на 13 миллиардов долларов в год. Вот почему монополистические круги всячески разжигают расовую ненависть.

Центр города наряден, красив. Главная магистраль, Кэнэл-стрит, перерезающая Новый Орлеан пополам, застроена многоэтажными современными домами, здесь находятся самые богатые банки, магазины, отели, конторы.

Иную картину мы наблюдали в негритянских кварталах. Ухабы, выбоины, горы мусора во дворах и на улицах

Встречают нас как старых друзей, крепко пожимаем руки. То и дело слышится:

— О'кей, рашен камрад, о'кей!

«Зоринск»— не первое советское судно, бросившее здесь якорь в последние два-три года. Простые люди покосившиеся одноэтажные домишки. Окна домов находятся на уровне тротуаров, слышен лай дворовых собак, толпы курчавых ребятишек гоняют тряпичный мяч. Автомобилей вообще не видно, зато мы услышали цокот копыт: экипажи, запряженные тощими лошаденками, медленно плетутся по мостовой.

Старинные соборы, оригинальные здания, возведенные еще в начале прошлого века, музеи и картинные галереи, низенькие хибарки во французских кварталах, где якобы собирались морские разбойники, чтобы поделить очередную добычу, — все это притягивает в Новый Орлеан состоятельных туристов. Они приезжают из далеких и близких штатов Америки, из Канады, Мексики, стран Европы и Азии. Чуть уклонишься на два-три квартала от Кэнэл-стрит — и сразу окунешься в пеструю, разноголосую толпу. Косяки автобусов туристических фирм с диковинными эмблемами на бортах медленно передвигаются узкими переулками. Жужжат кинокамеры, щелкают затворы фотоаппаратов.

Мы задержались возле одной из многочисленных групп, приехавшей из Северной Дакоты. Гид рассказывал туристам о плантаторе — владельце кирпичного домика, контрабандистах, которые когда-то пировали здесь. Кое-кто делал записи в блокнотах, некоторые старательно запечатлевали на пленку дом и себя на его фоне. За туристами по пятам следовали оборванные босоногие ребятишки.

Сотрудник портовой администрации, сопровождавший нас в поездках по городу, однажды остановил машину на тихой улочке в негритянском квартале возле каменного двухэтажного дома под черепичной крышей.

— Обратите внимание на этот дом, — сказал он.— Год назад в нем поселился Марк Эссекс — бывший матрос военно-морского флота. Снял комнату, жил тихо и мирно. И вот в один из дней на центральной площади поднялась стрельба. Полиция оцепила площадь. Более часа продолжалась перестрелка. Шесть человек были убиты, в том числе трое полицейских. Был застрелен и зачинщик бойни негр Марк Эссекс. Следствие по этому делу установило, что на корабле, где он служил, дискриминация носила такие вызывающие формы, что он затаил злобу. Не обрел Эссекс долгожданной свободы и после окончания службы. Чувство безнадежности переросло в отчаяние, а потом в гнев. Не случайно на стене комнаты он оставил надпись: «Смерть принесет мне свободу».

Есть в Новом Орлеане отделение Общества америка-но-советской дружбы, представители его также были гостями советского корабля. Пришли как-то двое — Эдвард, агент электрокомпании, и его супруга, домохозяйка, французы по происхождению. Отделение создано недавно, но популярность уже завоевало, многие жители города проявляют желание сотрудничать в обществе, хотят как можно больше узнать о советской стране.

Гости одобрительно говорили об улучшении советско-французских отношений, и мы, естественно, поинтересовались, давно ли они посещали родину своих дедов. Эдвард развел руками и невесело улыбнулся:

— Не по карману нам такое путешествие.

— Но по своей стране вы, наверное, ездите?

Он покачал головой:

— Приходилось бывать в Нью-Йорке, Вашингтоне по служебным делам. А чтобы путешествовать — нет.

Чета Эдвардов была на корабле несколько раз. У них собственный дом, есть автомобиль, дети учатся, — кажется, полное благополучие. На самом деле семья испытывает немало трудностей. Заработки не увеличиваются, а цены на продукты растут, никак нельзя уложиться в бюджет.

— На строительство дома я взял кредит в 25 тысяч долларов, — говорил Эдвард. — Больше половины выплатил, однако впереди еще восемь лет, каждый месяц надо вносить солидный взнос. Что будет, если фирма объявит себя банкротом и я останусь без работы?
Здвард признался, что есть у него мечта: накопить денег и поехать туристом в Советский Союз, посмотреть страну, о которой он знает лишь по книгам да рассказам советских моряков.

Частыми гостями теплохода были дети. Организаторы этих экскурсий — активисты отделения Общества американо-советской дружбы. Учительница, которая привела группу школьников,сказала:

— Наши ребята желают познакомиться с советскими мореплавателями и, если можно, осмотреть корабль.

Старший помощник Алексей Григорьевич Савинов водил юных граждан Америки по палубам, показывал служебные помещения, каюты, радиорубку, столовую, библиотеку. Как и наши ребята, американские дети необычайно любознательны, пытливы — хотят все увидеть, пощупать руками. С интересом они рассматривали репродукции картин советских художников, посвященных подвигам наших солдат в годы Великой Отечественной войны, портреты Героев Советского Союза, фотографии великих строек коммунизма. Потом слушали в записи на магнитофонную пленку советские и русские народные песни. Напоследок мы им показали цветной фильм об Артеке, вызвавший у наших юных гостей настоящий восторг.

Учительница с благодарностью говорила капитану:

— Мои ребята надолго запомнят этот день. Возможно, кто-нибудь из них станет моряком, будет в вашей стране, узнает ее ближе. Но я бы хотела, чтобы все они носили в своем сердце любовь и уважение к советскому народу.

Проводив детей, мы решили погулять в сквере, расположенном в двух кварталах от порта. Народу на улицах мало, с наступлением сумерек город заметно пустеет. И было довольно странно в наступающей ночи, среди безлюдья, увидеть стайку ребятишек, которые толпились неподалеку от афишной тумбы, визжали, вскрикивали,хлопали в ладоши, пританцовывали. Рядом с тумбой, под развесистой кроной дерева, стоял зеленый автомат, похожий на те, что торгуют сигаретами, спичками. Этот автомат за двадцать центов показывал, мини-фильм.

Сеанс продолжается три минуты. Сначала мы увидели индийских факиров, потом африканских львов. Но это было лишь вступление. Дальше — грабежи, разбой, любовные приключения, погоня за преступниками, самые изощренные пытки. Мини-фильм прерывается на самом неожиданном месте, и любителю хочется снова и снова бросать монеты, чтобы знать, чем же закончится та или иная история...

Так вот почему толпились возле тумбы ребятишки: зеленый робот увеселял их «забавными картинками»! Что же после этого удивляться, что даже четырнадцати-пятнадцатилетние дети становятся на преступный путь. Юноши и девушки школьного возраста Могут посмотреть в кинотеатре любой фильм, купить книжки, в которых даются советы, как ограбить кассу, как пользоваться оружием, приобрести пистолет и боеприпасы к нему — были бы деньги. В Америке существуют подпольные издательства, которые печатают и распространяют порнографию.

И не в этом ли истоки того, что в мирное время Соединенные Штаты несут наибольшие потери в людях? В нынешнем веке уже более 800 тысяч американцев погибли от злоупотребления огнестрельным оружием или неосторожного обращения с ним. Цифры преступлений поражают. Но трудовой народ Америки все яснее понимает, что решение проблемы преступности находится в прямой связи с решением социальных и экономических проблем: обеспечением работой, жильем, улучшением системы здравоохранения и образования.

С тяжелым сердцем возвратились мы на родное судно. И вот — концы отданы, дизеля работают, вздрагивает палуба, мутные воды Миссисипи выносят корабль в Атлантический океан, за которым далекие родные берега.

В. КУХАРЕНКО,

заведующая кафедрой английской лексикологии и стилистики Одесского государственного университета им. И. И. Мечникова, доктор филологических наук.

«Не искушай!»

...Итак, сборы окончены, прощальные слова сказаны, мы — в пути. Нас тринадцать — из Армении, Грузии, Азербайджана, Литвы, Украины, Москвы, мы — делегация Общества советско-американской дружбы, и путь наш лежит из Шереметьева через Лондон в Нью-Йорк.

Каждый час трех американских недель был до предела насыщен встречами, поездками, спорами, выступлениями. Каждому из нас хотелось увидеть побольше, услышать побольше, рассказать еще больше. Вот и получилось, что самый короткий отрезок суток — 5—6 часов — с большой неохотой уступали сну, все остальное время посвящали чрезвычайно стремительной смене мест, собеседников, событий. Дело в том, что среди нас были историки, врачи, преподаватели, нефтяники, инженеры, художники, колхозники, журналисты, у каждого — свои профессиональные задачи и желания, у всех вместе — «битком набитая» программа, вот и нужно было все успеть. На обратном пути, подводя итоги, мы с изумлением обнаружили, что, оказывается, все успели: провели в общей сложности 26 профессиональных встреч, выступили в 12 больших и малых организациях, участвовали в 8 студенческих собраниях и заседаниях различных обществ, выступали по телевидению, объездили 5 крупных и 11 малых городов, повидались с неисчислимым множеством людей, интересовавшихся нашей страной, — словом, впрессовали в 20 дней столько информации, получаемой и выдаваемой, что в другой обстановке это потребовало бы времени в несколько раз больше.

От Москвы до Лондона — три с половиной летных часа, короткая остановка для заправки, семь часов над океаном — и под нами огни Нью-Йорка.

Международный аэропорт Кеннеди — самый крупный в Нью-Йорке. Отсюда начиналась Америка, и мы сразу стряхнули с себя усталость и сонливость (как-никак, а по-нашему пять утра!).

Привычного трапа не было, самолет, как такси, подкатил почти к самому зданию аэровокзала, и дверь открылась прямо в круглый коридор, который и внешне (это мы увидели, уже выйдя из него) и внутренне напоминал гибкую гофрированную трубу и вытягивался навстречу самолету. Не успев опомниться, мы оказались на эскалаторе, спустившем нас на один этаж прямо в объятия энергичного молодого человека, который, завидев нашу плотную группу в середине движущейся лестницы, жизнерадостно закричал: «Русские, сюда, я — Тони!»

Тони оказался очень своеобразным гидом: сам с Кипра, владеет (по его словам) французским, немецким, итальянским языками, по-русски знает одну всесильную формулу «Пашли!», работает в туристическом агентстве на кругосветных круизах, прекрасно ориентируется в тонкостях самолетных расписаний, совершенно ничего не знает об истории, культуре, памятниках тех городов, в которых нам предстояло побывать, и тем не менее, назначен нашим сопровождающим на весь срок. Мы мягко поинтересовались, как бы почувствовали себя американцы, вступившие на московскую землю и обнаружившие, что гид, во-первых, свободно владеет немецким, французским и суахили, а во-вторых, сам за два часа до них попал в Москву и очень взволнован предстоящей поездкой с группой, т. к. до этого не видел ни одного места, обозначенного в маршруте. Но Тони не унывал.

Первое сомнение он отмел, резонно предположив, что кто-нибудь из приехавших знает английский язык и придет на выручку товарищам, а на второе оптимистически заметил, что времени он даром не терял и обзавелся разными бумажками, где записаны все даты и цифры, касающиеся всего, что будет у нас на пути. А остальное — по ходу дела. В конце концов, мир не без добрых людей.

Несколько притихшие под его жизнерадостным напором, мы послушно и быстро направились к таможенникам, которые с профессиональной сноровкой мгновенно прощупали содержимое наших чемоданов, запретного в них не обнаружили и сбросили вещи на тележку. В немыслимо быстром темпе нас протранспортировали по эскалаторам, коридорам, переходам из одного здания аэровокзала в другое, где мы попали в новую трубу и через нее — в новый самолет, отправляющийся в первый пункт нашего назначения — Вашингтон.

Если знаешь страну издалека, независимо от того, много или мало слышал о ней или читал, складывается определенный предварительный облик ее. Для меня, например, главными отличительными чертами Америки были громады небоскребов и бегущие с огромной скоростью вереницы машин. Столица же, как известно, должна в наибольшей степени представлять характер страны.

Но город произвел впечатление сонное и провинциальное. Небоскребов практически нет, и не они определяют его лицо, пешеходов не так-то много, и они никуда не спешат. Многие участки улиц и перекрестки огорожены — строится метро. Со строительных площадок по всему прилегающему району разносятся пыль и грязь. Погода стояла сухая, теплая и ветреная, и пыль с окурками, кусками газет, обертками от конфет и жевательной резинки густо застилала тротуары. Ряды домов часто нарушались незастроенной пустотой — то ли дом сгорел во время негритянских волнений, то ли снесли его за ветхостью и еще не отстроили новый, только пока на этих пустырях — временные автостоянки. И зияние пустоты в ряду построек похоже на выбитый зуб, а это, как известно, красоты не прибавляет. Так и вошел в мои первые впечатления Вашингтон как город пыльный и провинциально унылый.

80 процентов населения столицы — негры. Мы много встречались с ними, и всюду центральным вопросом, вокруг которого группировались все остальные, был вопрос о сегодняшнем положении черных американцев у себя на родине. Времена покорного дяди Тома канули в Лету, его внуки и правнуки отказываются ждать дальнейших подачек, они все активнее требуют абсолютного равенства во всех сферах жизни сегодня, немедленно.

Дома мы все неоднократно читали и слышали о росте преступности в США. Но что разбой достиг таких неслыханных размеров, что женщине без солидного эскорта небезопасно пойти в кино в Вашингтоне даже на дневной сеанс, что с наступлением сумерек нельзя спускаться в метро и в одиночку ходить по улицам — это я узнала здесь, в столице, которая удерживает печальную пальму первенства по темпам роста серьезных преступлений — убийств, изнасилований, грабежей с применением оружия и т. д. (Не намного отстал от Вашингтона в этом отношении Нью-Йорк). Первое, что мы увидели, войдя в ночь приезда в свой номер в отеле «Стэтлер-Хилтон» в центре Вашингтона, было изящно отпечатанное типографским способом, с изобретательной сменой шрифтов и красок, на прекрасной глянцевой бумаге предупреждение, которое кокетливо расположилось на подушках наших постелей:

«Добро пожаловать в Стэтлер-Хилтон. Не искушай!»— так начинался ряд советов по обеспечению безопасности постояльца и сохранности его чемоданов. Кончался он так:

«В качестве дополнительной меры предосторожности просим перед сном удостовериться, что Ваша комната заперта на ключ изнутри. Оставьте ключ в замке. Благодарим Вас. Администрация».

Подобные советы встречали нас во всех отелях восточного побережья США. Они различались лишь редакцией и детализацией даваемых указаний. Так, в Нью-Йорке, например, рекомендации были расположны строгой пирамидкой и включали массу полезных сведений: «Чтобы Ваше пребывание у нас было более приятным, мы предлагаем:

Держите дверь ка замке, когда находитесь в комнате.

Не раскладывайте ценности в комнате, положите их в сейф отеля.

Уходя из комнаты, проверьте рукой, заперта ли дверь.

Ни в коем случае не впускайте посторонних посыльных с пакетами.

Не упоминайте номер комнаты и название отеля при посторонних.

Ни в коем случае не впускайте ремонтных рабочих, не проверив их личность у администратора.

Ни в коем случае не обсуждайте планов ухода из отеля при посторонних» и т. д. и т. п.

Забота администрации тронула нас, однако пожелание спокойной ночи на этом фоне звучало несколько иронически — какое уж тут спокойствие, когда тебя предупреждают, что ты в осажденной крепости и что преступник не дремлет. В этом мы убедились и выйдя из отеля в первые же часы своего пребывания в городе: в какой бы автомобильный транспорт мы ни садились — частную автомашину, официальный лимузин или туристский автобус, водитель немедленно закрывал все окна, щелкал предохранительными кнопками на дверях. Сначала я думала, что это чудачества владельца или шофера, однако, как выяснилось, это привычная мера соблюдения безопасности своей и своих пассажиров.

Дело в том, что в городе (и в Вашингтоне, и в Нью-Йорке), пока машина стоит на перекрестке в ожидании смены светофора, какая-нибудь малоприятная личность может запросто подойти к автомобилю, рвануть дверцу и плеснуть в лицо водителю краску, мазут. Или — того хуже — мгновенно вскочить в машину, и заставить водителя ехать в совершенно новом направлении, которое в финале нередко приводит незадачливого хозяина на кладбище, ибо его покорность, как правило, обеспечивается самым недвусмысленным образом — ножом, револьвером, а то и выбрасыванием из машины на ходу. Во избежание таких, мягко говоря, нежелательных осложнений, и нужно ездить, «застегнувшись на все пуговицы». Нью-йоркские таксисты отделены от пассажирского салона пуленепробиваемым стеклом, в котором сделаны три-четыре точечных отверстия — чтобы в них сообщить адрес поездки, и вмонтирована перекидная коробочка для передачи денег из одного наглухо забронированного отсека в другой. Днем шофер еще может позволить себе роскошь посадить одного из пассажиров (и то в случае, если компания не кажется ему подозрительной) рядом с собой. Вечером и тем более ночью — никогда.

О постоянном росте разбоя, вечном страхе нападений под покровом ночи и среди бела дня говорили многие жители столицы. Действительно, если каждый двенадцатый дом подвергался грабежу, если сам (или твой родственник, приятель, сосед, сослуживец) пострадал от бандитов, о каком уж тут спокойствии говорить?! Вот и укрепляют свои дома вашингтонцы, делают хитроумную систему электрической сигнализации, заводят чутких псов, а главное, при малейшем подозрительном движении за окном стремглав бросаются звонить в полицию. Полиция работает быстро: полицейские машины, оборудованные новейшими средствами двусторонней связи, круглосуточно прочесывают город. Однако и при регулярных объездах всех районов, мгновенной реакции на нарушение порядка в городе ежегодно регистрируется около 70 ООО крупных преступлений (по 200 в сутки! Только вдумайтесь: каждый час в городе убивают, насилуют, калечат 8—9 человек!) Поэтому даже надежда на помощь полиции настроения не улучшает.

У вашингтонцев в ходу невеселая шутка: с собой в кармане нужно всегда иметь 10 долларов. Если при нападении на тебя окажется больше, очень обидно с ними расставаться, да и пристукнуть могут, чтобы в полицию в связи с крупной потерей не обращался. Если денег будет меньше, оскорбленные неудачей грабители опять же могут отомстить за полное невнимание к их потребностям. Выход — 10 долларов. И потеря хоть и чувствительная, но не смертельная, и побьют «в приличных рамках», без увечий.

Такой моральный климат не способствует расцвету культуры, ибо средний житель города, не имеющий персональной охраны или радиотелефона в машине, неохотно «выходит в свет», предпочитая провести в относительной безопасности вечер у телевизора.

В кино вообще ходят мало. Причин этому несколько: билет стоит дорого — в зависимости от классности кинотеатра и новизны фильма 4—6 долларов. Кинотеатры расположены «кучно», в центре города, где жилых домов практически нет. До них нужно добираться либо на метро, что, как уже говорилось, опасно, либо на своей машине. В последнем случае возникает проблема стоянки. Вечером машину не всегда определишь в безопасное место. Но пойти на определенные неудобства и финансовые жертвы можно, если фильм стоит того. Однако настоящие хорошие ленты — редкость. Экран заполнили вампиры, демоны, чудовища. При нынешних технических достижениях кинематографии всем этим монстрам придается вполне достоверный и от этого особенно устрашающий вид. Главным критерием оценки картины является ее коммерческий успех. Для его достижения зрителя нужно ошеломить. Реки крови и горы трупов уже давно приелись, обычное «нормальное» злодейство уступает место сверхъестественным ужасам. Фильмы подобного рода не требуют зрительской культуры и воздействуют на самые низменные инстинкты аудитории. Об актерском или режиссерском художественном кредо говорить не приходится, правда жизни — основа истинного искусства — начисто изгнана.

Когда двадцать лет назад Роже Вадим представил обнаженную Брижит Бардо в фильме «И бог создал женщину», критика и публика долго обсуждали вопрос о правомерности вынесения таких сцен на широкий экран. За два прошедших десятилетия западное кино зашло столь далеко в этом направлении, что «достижения» пятидесятых годов кажутся детским лепетом по сравнению с тем неприкрытым цинизмом, который во всех оттенках цветового спектра захлестнул экран. Пределов на показ интимных сторон жизни почти нет никаких.

Гипертрофированное внимание к сексу настолько разъело общество, что любой фильм о современных нравах естественно фиксирует эту сторону жизни. Уставший от натурализма, оглушенный зритель ищет спасения в сентиментальных псевдоромантических лентах (типа «Истории любви»), но истинного искусства не находит и здесь и, разочарованный, сводит показатель кинопосещаемости до одного-двух раз в год.

Постоянными театральными коллективами могут похвалиться считанные города, так что основная продукция зрелищной индустрии направляется в телеканалы.

Летом и ранней осенью в Вашингтоне много приезжих — иностранные и свои туристы хотят посмотреть столицу. Для них организуются экскурсии в официальную половину Белого дома; в Капитолий, где за дополнительную плату пропускают на балкон для прессы и публики, откуда можно послушать, как конгрессмены на своем очередном заседании отстаивают интересы промышленных магнатов; в фамильную усадьбу Линкольнов в пригороде Вашингтона Маунт-Верноне, около ста лет назад купленную на средства дамского благотворительного общества и превращенную в процветающий музей; в цитадель военщины Пентагон - самое большое и, безусловно, самое уродливое и мрачное здание в мире; в Монетный двор и, конечно, в музеи.

В Америке много хороших музеев, продуманно организованных и содержащихся с размахом и знанием дела. Один из лучших в Вашингтоне — Национальная картинная галерея, где собраны бесценные полотна европейских художников. Заслуженно гордясь великолепной экспозицией, американцы обязательно при этом сообщают, что многие художники представлены в ней полнее, чем у себя на родине (Эль Греко, например).

Характер и направление музея зависит прежде всего от вкусов меценатов, его создавших и опекающих. Муниципальные власти не могут взять строительство и содержание музеев на свой скудный бюджет.

Главным музеем Чикаго, куда мы отправились из Вашингтона, является Музей науки и промышленности. Здесь круглосуточно работает электронное табло, ежесекундно отмечающее рост народонаселения страны. В отделе медицины выставлены гигантские модели сердца и уха, в которые можно войти и лично убедиться, как мы устроены. Повсюду много экранчиков и экранов, которые сами посетители включают нажатием кнопки и на которых демонстрируются перечисленные на панели управления фильмы. Есть здесь огромная выставка самолетов, и действующая модель угольной шахты, и уголок старого Чикаго с булыжной мостовой и одноэтажными салунами, в которые можно зайти и вдохнуть атмосферу давно минувших дней.Сегодня предпринимательская энергия и хватка Чикаго по-прежнему выдвигает его в число гигантов капиталистического мира, но сам город выглядит весьма непрезентабельно. Построенная сто лет назад подземка, чудо тогдашней техники, в самом центре города выскакивает на поверхность и с грохотом несется по эстакаде над улицей. Петля наземной части опоясывает шумные торговые и деловые улицы (отчего район и называется «луп»— петля). Поезда проносятся каждые две минуты с завидной регулярностью. При этом скрежещут вагоны, совершая свои рискованные повороты, гремят массивные железобетонные опоры, стонут рельсы — и это над головами пешеходов, оттесненных на узкий тротуар, и над потоком машин, которые добавляют к этой какофонии свой шум.

Напуганные знаменитым чикагским пожаром, уничтожившим весь город, состоявший из деревянных построек, новые поколения строителей вынесли на стены домов затейливую вязь пожарных лестниц, зигзагом ползущих по стене от четвертого до самого последнего — тридцатого этажа. Может быть, в психологическом отношении этот лестничный плющ — и положительное явление, успокаивающее людей, работающих или живущих в доме, но в эстетическом — отнюдь нет. Закопченные, бурые кирпичные стены с гроздьями ржавых железных лестниц придают улице вид неухоженного колодца заднего двора, и вновь приехавший в первое время постоянно ловит себя на желании обойти дом, выйти из двора и увидеть фасад. Но перед ним и есть фасад...

При всем этом чикагцы гордятся — не без оснований — своими строительными и архитектурными достижениями. Действительно, здесь есть удивительные по своей гармоничности, внушительности, рациональной планировке и внутреннему комфорту здания — именно в Чикаго построен самый большой отель США «Карлтон-Хилтон» (более двух с половиной тысяч номеров),заканчивалось строительство 111-этажного небоскреба компании жевательной резинки «Ригли» и огромного оптового рынка (собственность семьи Кеннеди) площадью 12 миллионов квадратных футов со штатом 12 000 человек; украшен скульптурой Пикассо великолепный общественный центр, гордо высятся 102 этажа облицованного черной блестящей плиткой здания Хэнкок-Тауэр, где лишь над 12 этажами гаражей (шесть подземных, шесть наземных) начинаются этажи контор и оффисов, а с 44-го — жилые.

В этой же, северной части Чикаго, примыкающей к водной глади озера Мичиган, выстроены два круглых дома по 63 этажа каждый. Квартиры здесь тоже начинаются не сразу, а после 16 этажей, отданных под гаражи, и 2 этажей развлекательно-торгового комплекса (плавательные бассейны, кафе, бары, магазины). К дому можно подъехать не только по суше, но и по каналу прямо с озера. Поэтому оба дома и называются Марина-сити, и возле них расположен солидный яхт-клуб. В каждой квартире много света и воздуха, а поскольку постепенно в Америке эти «предметы потребления» становятся самыми ценными и недосягаемыми, то и квартиры в Марина-сити стоят дорого: месячная плата за однокомнатную — 350 долларов, трехкомнатную — 800.

Прекрасно оборудован самый большой в Чикаго медицинский центр — база медицинского факультета Чикагского университета. В 21 здании центра размещается более 2000 пациентов, проводятся сложнейшие операции и исследования. Пребывание здесь стоит 140 долларов в сутки, что не по карману трудовому человеку.

В Чикаго мы побывали в колонии русских и украинских эмигрантов, уехавших из своих сел более шестидесяти лет назад. Они держатся плотной колонией и выбирают себе пару, как правило, из своей среды, они так и не овладели тонкостями чужого языка, но начали забывать родной, и речь их представляет собой сложную русско-украинско-английскую смесь.  «Не хочу я тэого бреду , та й твого милка  не хочу». Дети их акклиматизировались больше, глубже вошли в русло американской жизни, приобрели американских друзей, усвоили чужие привычки и оторвались от родителей. Старики с жадностью расспрашивают обо всех подробностях нашей жизни, приглашают к себе в общину советских людей, приезжающих в Чикаго в командировку, на гастроли, на экскурсию. Мы остро ощущали их безграничную тоску по родной земле. Не может дерево жить без корней...

Перелетев через всю страну, мы попали на американский Крайний Запад, в теплую Калифорнию. Это был наш третий перелет в Штатах, и поэтому мы уже хорошо знали процедуру посадки в американский самолет с обязательным личным проходом сквозь раму детектора, звоном оповещающего о наличии оружия, при помощи которого вынуждают команду изменить курс, грабят пассажиров или взрывают машину в воздухе, надеясь на получение семьей страховки.

На всех линиях, беспосадочно связывающих восточное и западное побережья, летают огромные самолеты «Боинг-747», «ДС-10», «ДС-7».

Здесь существует хороший обычай: капитан или штурман «выходит на прямую связь» с пассажирами, рассказывает о самом интересном во время полета.

Американцы в целом не слишком много знают о нашей стране и, увидев «русских» (независимо от национального состава, любая советская группа называется русской), всегда стараются поговорить, расспросить, послушать — словом, узнать о том, что же это за страна такая и что за люди живут в ней. Поэтому нас везде принимали с большим интересом, задавали массу вопросов, высказывали мнения, часто забавные: «О, Россия — очень огромная страна. В ней много снега, много меха, много икры». Вопросы о снежных бурях и меховых комбинезонах преследовали нас всюду. В сентябрьской Калифорнии, когда стояла мягкая, поистине золотая осень, наши местные спутники все время волновались, не страдаем ли мы, привыкшие к арктическим вьюгам (почти половина членов нашей делегации, как я уже говорила, были из республик Закавказья), от местной жары (термометр стойко показывал 16—18° С).

Из неторопливого, жмурящегося под солнцем Сан-Франциско мы попали в огромный, шумный и высокомерный Лос-Анджелес. Город растет самыми большими в стране темпами. С лихорадочной быстротой возводятся банки, здания компаний, отели, промышленные предприятия. Его называют городом-лентой, потому что при своей сравнительно малой ширине он протянулся на сотню миль в длину, занимая, в общем, самую большую в мире площадь — 451 квадратную милю.

Каждому уважающему себя американскому городу нужно обязательно иметь что-нибудь «самое». Помимо своих самых больших в мире размеров, Лос-Анджелес хвалится еще рекордным числом автомобилей на душу населения: общее число зарегистрированного колесного транспорта превосходит общее число жителей в полтора раза. Однако в последнее время гордость сменилась тревогой: самый большой в мире парк машин выбрасывает в небо самое большое в мире количество гари, и дышать в городе все труднее. Если же с гор спускается туман и словно крышкой накрывает лежащий в долине город, выходить на улицу просто опасно — так велика в воздухе концентрация угарного газа.

Основные притягательные для туристов пункты этого района лежат в стороне от самого Лос-Анджелеса на северо-запад и на юго-восток. Это знаменитый Голливуд,сказочная страна Уолта Диснея — Диснейлэнд и дельфиний центр — Маринлэнд.

И вот наконец Нью-Йорк. Небоскребы, статуя Свободы, прямоугольник главного здания ООН, печально известный Гарлем, могущественная и мрачная Уолл-стрит — все здесь. Это город, представляющий и воплощающий Америку, со всем ее блеском и нищетой, прогрессом и отсталостью, добром и злом. Здесь причудливо и неотделимо переплелись все противоречия империалистического гиганта. Со смелостью и размахом построены здания в 40, 60, 80, 100, 110 этажей; прекрасно продуманы планировка и акустика лучших концертных и театральных залов, таких как Метрополитен-опера, Карнеги-Холл, Рэдио-сити и др., собраны уникальные коллекции картин, бронзы, скульптуры всех веков и народов в гигантском Музее исскуств и еще в двух десятках нью-йоркских музеев. И при всем этом — наркоманы с остекленевшими глазами в Гринвич-Виллидж; опустившиеся ниже возможного человеческого дна пьяницы в Бауэри; боязнь даже днем зайти в огромный Центральный парк, так как неизвестно, выйдешь ли оттуда целым и невредимым; осадное положение Гарлема; дороговизна обыкновенного кафетерия; похабщина в цвете и крупным планом, взывающая с плакатов, объявлений, реклам; заплеванные, замусоренные улицы.,.

Этот город со всей очевидностью отвечает на вопрос: какая она, Америка? — Разная. Богатая и бедная, ультрасовременная и дремуче-отсталая, прогрессивная и консервативная, она — как серьезно больной человек, который все еще верит, что можно вылечиться, купив дорогие лекарства. Но лекарства не всегда помогают, даже дорогие.

А. ШТУРМАН,

пенсионер

Не все то золото...

Каждый открывает Америку по-своему, я же не собираюсь делать это. Тем более, что, как утверждает автор книги «Коренные американцы» Уильям Мейер, — открытие Америки вообще чистейшая липа...

Но все же мне хочется поделиться некоторыми своими наблюдениями, поразмышлять над тем, что видел, пережил, с чем сталкивался в течение двух с половиной месяцев пребывания на далекой чужой земле.

Родился я на Украине, в небольшом тихом городке Христиновке. Бесконечно люблю эти края, кажется, нет их краше на всей планете. Белые весенние сады, полные птичьего щебета, зеленые разливы хлебных массивов, звонкий перестук поездов по утрам... Как и мой отец, деды и прадеды, всю жизнь я трудился рядом с русскими, украинцами, представителями других национальностей. Их боли, радости были моими болями и радостями, вместе мы строили новую жизнь, вместе защищали ее от врагов. Когда грянула Великая Отечественная война, надел солдатскую форму и пошел на фронт, был ранен, тяжело контужен. После войны трудился до выхода на пенсию.А попал в США по чисто семейным обстоятельствам: еще в 1919 году, во время разгула на Украине белогвардейской контрреволюции, моя старшая сестра Злата подалась в эту страну, казавшуюся некоторым моим соотечественникам надежным убежищем от всех бед. В то тяжелое время нередко целые семьи уезжали куда глаза глядят, одни из них позже возвращались, другие по разным обстоятельствам застревали в чужих краях надолго, на всю жизнь.

Так вышло и с моей сестрой.

И вот на склоне лет просит она приехать повидаться, может быть, в последний раз. И я еду в Нью-Йорк.

Признаюсь; мне небезынтересно было на старости лет посмотреть страну, о которой столько пишут и говорят, о которой много читал и слышал. К сожалению, мое здоровье, подорванное войной, да и возраст (как-никак пошел восьмой десяток) не позволили шире ознакомиться со всеми сторонами американской жизни, и то, о чем я буду говорить, относится, главным образом, к повседневным делам и заботам рядовой американской семьи. Но и то, что видел, дает право рассуждать, сравнивать.

Находясь в одном из самых больших городов мира, мне хотелось, конечно, ознакомиться с его достопримечательностями. Например, мы совершили поездку на катере к статуе Свободы. Меня не так интересовала сама статуя, о ней я достаточно был наслышан. Известно, например, что статуя, олицетворяющая свободу, как и Нью-Йорк, возведена на острове Манхэттэн, который принадлежал индейцам и был куплен с их «согласия» за... 24 доллара, а сами индейцы отправлены в резервации.

В прогулке к статуе Свободы меня как мостостроителя, дорожного мастера интересовали мосты. Наш катер прошел под 23 мостами, и каждый — это великолепное творение талантливых американских инженеров и рабочих. Сооружения, прямо скажу, очень красивы, встречаются неожиданно смелые решения. Американцы умеют строить, в этом отношении у них есть и опыт, и знания, и технические возможности.

Другое дело, какие порядки установлены на мостах и дорогах. Как-то с внучкой сестры (у Златы нет собственного автомобиля, хотя я не однажды читал, что там почти все имеют свои машины) поехали за город. То и дело путь нам преграждали шлагбаумы. Девушка привычно доставала пятидесятицентовую монету, бросала ее в автомат, тогда шлагбаум поднимался, пропуская нас дальше.

Спрашиваю, сколько же надо иметь монет, чтобы получить право проехать по дорогам Америки?

— Сколько есть у меня в кошельке и еще больше, — шутит она.

Шутка, конечно, горькая. Да куда денешься, мосты и дороги в большинстве частные, так что без разговора выкладывай денежки, и следуй своим путем. Невольно вспомнилась старая русская пословица: «Не подмажешь — не поедешь». Мне были в диковинку подобные порядки.

Да, капитал диктует свои законы, жестокие, неумолимые, беспощадные. Хозяевам принадлежат заводы, рудники, земля, воды, леса, дороги, жилища. На первом месте везде доллар. И если бы меня спросили, каким единственным словом можно определить жизнь Америки, я бы ответил: деньги. Недаром еще в 1905 году великий русский писатель Максим Горький назвал Америку страной «желтого дьявола».

И вот спустя семьдесят лет «желтый дьявол» не только не укрощен, но стал еще прожорливее, ненасытнее. Многое изменилось в мире за эти годы, в том числе и в самой Америке, только стремление капиталистов к обогащению, жажда к деньгам остались те же. Простому труженику нелегко достаются эти пятьдесят центов, которые надо всякий раз опускать в автомат, зато богатеют промышленники, бизнесмены, банкиры, крупные землевладельцы. Для них Америка — земной рай.Со всей откровенностью скажу: глубоко заблуждаются люди, поверившие россказням, будто там, за океаном, молочные реки да кисельные берега, что достаточно высадиться на американском берегу, как тебя встречают довольствие и полная обеспеченность — черпай полными пригоршнями, бери, сколько душе угодно...

Должен сказать, что всюду — за столом, дома, на улице, при встречах и разговорах с американцами тема денег была преобладающей. О чем бы ни шла речь, финал один: у одного удачная сделка, у другого проигрыш, у третьего банкротство.

Деньги, деньги, еще раз деньги... Будто и не существует ничего другого на свете. Вся жизнь, каждый шаг — деньги.

Многое в Америке наших дней кажется непонятным и даже диким. В этой стране предметом бизнеса может стать все, в том числе и сам человек. На этом, как сообщает американская печать, наживают миллионы долларов. Весь мир не так давно узнал о преступлении некой Армистит, убившей свою пациентку сразу же после родов, чтобы затем продать ее ребенка... Вот до чего доходят люди в этом мире, где над всеми человеческими чувствами царит все тот же «желтый дьявол» — доллар.

Духом бизнеса, денег пропитан, кажется, сам воздух, и от этого становится трудно дышать. Деньги — это средство, деньги — это цель, деньги — это смысл всего сущего. Во всем — холодный расчет, в отношениях мало человечности, сердечности и теплоты. У человека, живущего в других условиях, это не укладывается в сознании.

Сестра, как и я, давно на пенсии. Всю жизнь она трудилась — работала поваром, и теперь получает 260 долларов в месяц. Надо заметить, что в США это немногим превышает ценз бедности. Из этой суммы она платит за квартиру ежемесячно около 100 долларов. По американской мерке это сравнительно недорого, потому что обычно за двухкомнатную квартиру приходится платить от 200 до 250 долларов. Вы можете подумать, что моей сестре повезло, что ей попался порядочный, гуманный, сердобольный хозяин, сочувствующий старому человеку? Ничуть не бывало. Дело здесь совсем в другом. Моя сестра живет в этом доме, в этой же квартире без малого полвека.

Я прикинул в уме — сколько же за эти долгие годы у нее вытянули денег за квартиру? Подсчитал и ахнул: даже если она платила по низшей расценке,— это 60 тысяч долларов!

За «выслугу лет» она не так давно удостоилась у хозяина скидки, как «заслуженная эксплуатируемая»...

Я пишу эти строки почти через год после моего посещения США. И вот в эти дни прочел в «Известиях» заметку безработного, некоего Эдварда Фарея из штата Нью-Йорк, перепечатанную из газеты «Нью-Йорк тайме», в которой есть такие строки:

«Быть безработным — это значит осознавать простой поразительный факт, что в этом обществе никто по-настоящему не защищает твои права. Каждый, у кого есть права, видит это жестокое несчастье по всей Америке... Поздно вечером, когда домашние уснут и ты выключишь свет... лежишь, глядя в темноту, и думаешь, не придется ли потерять этот дом, ради которого ты работал всю свою жизнь, дом, который представляет единственное имущество, которое ты смог накопить за тридцать лет работы и семейной жизни?.. И в конце концов это значит лежать без сна в постели, ожидая рассвета нового дня и сознавая, что нечто ужасное происходит с Америкой».

И я, прочитав это, должен сознаться, тоже не мог уснуть. Я думал о том, что, может быть, будучи в Америке, в Нью-Йорке где-то в толпе видел этого безработного Эдварда Фарея, а если не его, то ему подобных, которых в этой стране, по официальным американским данным, более 8 миллионов, или 8,7 процента работающего населения.

Кто сказал, что в Америке нет очередей? Не верьте этому. Да, там нет очередей, как иногда еще у нас, за ананасами и модными сапожками. Там вас угодливо зазывают в магазин. Все это так. Но зато там существуют самые длинные очереди за тем, без чего человек действительно не может прожить, — очереди за работой. Лучше об этом говорит американский безработный, о котором я упоминал выше. «Быть безработным — это значит молча стоять в очереди безработных среди других лишних членов американской армии труда, ожидая «своего чека по безработице».

По традиции 1 сентября Америка отмечает День труда. Для 8 миллионов безработных американцев это не праздник, а мрачный день. Для них День труда — это издевка, горькая ирония, потому что не день, а месяцы и годы они в напрасных поисках работы.

А сенат тем временем вселяет в их сердца еще большую тревогу: «Безработица,— говорилось в докладе комиссии по труду,— может еще усилиться...»

Но я несколько отвлекся от «домашних» забот моей сестры. Когда мы говорили о квартирных делах, я сказал, что плачу за свою квартиру в Одессе, в новом 9-этажном доме по улице Малиновского, 7 рублей 62 копейки в месяц, то есть меньше 100 рублей в год — меньше, чем сестра платит хозяину ежемесячно.

В США крайне высока квартирная плата. Для многих она равна примерно 25 процентам дохода семьи, а для негров, чиканос и других национальных меньшинств — свыше 35 процентов.

И все же разорительные расходы на жилье — не самое страшное бедствие для рядовых американцев. Знаете, чего больше всего сестра боялась? Чтобы, не дай бог, я не заболел. Ведь я пожилой человек, контужен на войне. Мало ли что может случиться? Так она и ее родственники обхаживали меня и следили за мной, как за маленьким ребенком, потому что в Америке хождение по врачам делает человека нищим.Я страдаю диабетом. Лечусь, как и все в нашей стране, бесплатно. Но сестра, гостившая у меня несколько лет назад, как-то похвасталась, что в Нью-Йорке есть замечательные врачи-специалисты по диабету, которые могли бы избавить меня от этой болезни. Но тогда еще не было разговора о моей поздке. Когда же я очутился в Америке, разговора о врачах сестра больше не заводила.

Сущий пустяк — разбила сестра очки. Так она это переживала как большое несчастье.

— Что ж тут переживать? — говорю. — Пойди и купи или закажи пару новых очков. Сколько они могут стоить? Три, ну пять долларов. —- Я судил по нашим ценам.

Но сестра, 80-летняя женщина, месяц ходила без очков, потому что ей на это надо было выкроить из своего бюджета... 75 долларов! Трудо было поверить, но это так.

— Лучше не видеть, чем платить такие деньги, — говорила она.

Да что очки! Я захватил с собой в дорогу электробритву «Харьков». Однако воспользоваться ею не смог — размер вилки не подходил под розетку. А в парикмахерской стрижка стоит 3 доллара, бритье — 2.

Растут как на дрожжах цены и на другие услуги и товары. В автобусе, например, проезд стоил 35 центов, а сейчас - 50 центов, два фунта хлеба — 65 центов и т. д. Все тяжелее становится в Америке жить трудовому человеку.

Я побывал на фабрике, изготовляющей спортивную одежду, на которой работает дочь сестры. Она стоит у конвейера, за работой неустанно следит мастер. Конвейер работает так, как в картине у Чарли Чаплина, помните? Работница не может отвлечься ни на секунду. Под конец смены она буквально остается без сил и дома валится с ног, и ее уже больше ничего не интересует. За эту работу ей платят 400 долларов в месяц, из которых половина опять-таки уходит на оплату квартиры.

Бездушность конвейера передается людям. Стоило дочери однажды замешкаться и потерять минуту, как ее предупредил мастер, что, если это повторится, — она может больше не выходить на работу.

О культуре Америки мне трудно судить. Конечно, есть в Америке культурные ценности, хорошие книги и произведения искусства. Но то, что я видел, мне, советскому человеку, воспитанному на других принципах морали, многое кажется диким и просто отвратительным. Как иначе можно расценить то, что за вами бегут по улице и, не стесняясь, предлагают цветные листовки с приглашением посетить публичные дома... Или выставляют на всеобщее обозрение в витринах бесстыдные снимки...

Однажды по совету сестры пошел смотреть кинофильм под названием «История Америки». Кинематографисты представили «начало» Америки, ее, так сказать, «открытие». Показали «героев», покорителей континента, их «победы» над коренным населением — индейцами, мирными охотниками и рыболовами. Как я понимаю, фильм должен был осуждать насильников, завоевателей, а он восхвалял их, смакуя жестокость, убийства, грабежи.

Удивляться не приходится, корни прошлого Америки тянутся до наших дней, и официальная пропаганда старается молчать о положении индейцев, загнанных в резервации...

И вот пришел день расставания. Самолет стремительно набрал высоту. Там, под облаками, скрылась Америка, впереди была моя родная земля. Между ними лежал океан.

0


Вы здесь » Одесский форум.Форум Одесса. » Форум история » СССР и США.Америка издали и в близи.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC